Главная » Книги

Пржевальский Николай Михайлович - От Кяхты на истоки Желтой реки, Страница 15

Пржевальский Николай Михайлович - От Кяхты на истоки Желтой реки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

рошо. Еще вскоре по прибытии на Лоб-нор променены были туземцам восемь наших усталых лошадей и два таких же верблюда на 36 отличных баранов, которые пошли для еды {Часть мяса этих баранов была высушена в запас на дальнейший путь.}; к ним впоследствии в изобилии присоединились утки и частью рыба; пшеничную муку мы покупали у лобнорцев {Ныне на Лоб-норе, как и везде в Восточном Туркестане, все стало несравненно дороже против прежнего. Так, баран, стоивший в 1877 г. на Лоб-норе 6-10 теньге, теперь продавался уже за 30-50 теньге, смотря по величине.}, а хлеб из нее для нас пекла жена самого Кунчикан-бека. На продовольствие оставшихся лошадей, которых теперь необходимо было хорошенько откормить, покупалась у туземцев пшеница и снопы высушенного зеленого тростника. Сами мы помещались в более уцелевшей юрте; казаки проводили день обыкновенно на дворе, спали же частью в дырявой юрте, которую чуть не ежедневно чинили, частью в соседней палатке; другая палатка назначена была для просушки коллекций и для препарирования птиц.
   Обыденный порядок нашей жизни оставался ненарушимым за все время долгой стоянки на Лоб-норе. На восходе солнца мы вставали и пили чай; потом занимались писанием, расспросами туземцев, препарированием птиц и пр., словом - каждый своим делом часов до 9 утра, когда завтракали. Вслед затем отправлялись на охоту {Раньше на охоту ходить не стоило, ибо только к полудню слетались утки на жировку.}; часов около трех или четырех пополудни возвращались на стойбища и обедали, после чего принимались за прежние занятия; затем пили снова чай и, наконец, часов в 8 вечера все ложились спать. Очередные казаки, в одиночку на три смены, держали караул до утра. Такая спокойная жизнь и обильная пища вскоре выгодно подействовали на наше здоровье. Только с приходом на Лоб-нор, быть может вследствие крутой перемены климата и абсолютной высоты, у многих из нас появились на лице прыщи и лишаи; в течение месяца болезнь эта прошла без последствий.
   Сношения с туземцами. Выше уже было говорено, что в нынешнее посещение Лоб-нора туземцы приняли нас весьма радушно, совершенно противоположно тому, как они вели себя при первом моем здесь путешествии. Тогда, по наивному теперь признанию самих лобнорцев, "им было велено ничего нам не рассказывать или сообщать ложь". Под влиянием такого приказа от своих властей, туземцы и сами смотрели на нас как на людей подозрительных. Ныне же мы явились на Лоб-нор совершенно неожиданно, так что китайцы не успели по-своему настроить местных жителей, да притом эти последние на опыте убедились, что ничего дурного мы не делаем. К тому же еще прибавилась столь широко распространенная во всем Восточном Туркестане ненависть к самим китайцам и надежда на русских, как на возможных избавителей от гнета китайского. Словом, в нынешнее наше путешествие как на Лоб-норе, так и далее по Восточному Туркестану обстоятельства весьма благоприятно сложились в нашу пользу.
   Прежде туземцы Лоб-нора и Тарима вовсе к нам не показывались и даже старались по возможности избегать нашей встречи; теперь лоб-норцы, в особенности жители д. Абдал и ближайших к ней, постоянно посещали наш бивуак, дружились с казаками, приносили им хлеб или рыбу и не отказывались от нашего угощения. Несколько человек пришли к нам даже из Кара-курчина, а также приехали из Чархалыка, собственно для того, чтобы повидаться {О нашем прибытии на Лоб-нор сочинена была даже легенда, в которой рассказывалось, что за несколько времени ранее один из туземцев-стариков видел во сне надвигавшуюся с востока кучку мелких звезд с крупной звездой в средине; местные гадальщики объяснили, что это означает скорый приход русских под начальством русского офицера, уже бывшего на Лоб-норе.}. Кунчикан-бек чуть не постоянно при нас находился и всегда рад был исполнить каждое наше желание. Словом, непритворное радушие выказывалось нам на каждом шагу. Обо всем, что сами знали, лобнорцы теперь откровенно нам рассказывали; прежней подозрительности не осталось и следа. Те же лобнорцы, даже женщины, охотно согласились снять с себя фотографии, а впоследствии наперебой лезли фотографироваться. Доверие и дружба к нам туземцев простирались до того, что они позволили выбрать для коллекции пару маральих рогов из числа собранных в своем высокочтимом мазаре. Когда мы перешли на другой бивуак от д. Новый Абдал, ее жители ускорили свою перекочевку в д. Старый Абдал, чтобы быть к нам поближе. Затем, как только начала ловиться рыба, нам почти ежедневно приносили в подарок лучшие из пойманных экземпляров. С своей стороны мы старались ласково обходиться с добродушными лобнорцами, не скупясь за все им платили и делали подарки старшинам. Так Кунчикан-беку были подарены карманные часы и стереоскоп. Старик был в восторге и, похваставши этими подарками перед своими приближенными, живо шмыгнул в маленькой лодочке вверх по Тариму, где в укромном месте закопал в песок полученные вещи.
   Однако не беспечально продолжались искренние, доброжелательные к нам отношения лобнорцев. Один из них, совсем еще молодой, украл у нас для изготовления капкана три железных колышка от палатки и был пойман казаком на месте преступления. Не только Кунчикан-бек, но и вся д. Абдал, родня виновного до крайности были возмущены подобным поступком. Тотчас собрался суд старшин и единогласно приговорил воришку к смертной казни. Только мое заступничество спасло несчастного. Но все-таки его сильно наказали палками и выселили в "отдаленные" места Лоб-нора. В продолжение двух-трех часов суд, приговор и его исполнение были окончены.
   Немного спустя после этого происшествия неожиданно были возвращены посланные мною, вскоре по прибытии на Лоб-нор, письма в Россию. Вероятно, они дошли до г. Курли, откуда их вернули вспять китайцы. Официально же Кунчикан-бек, отправлявший эти письма, получил от старшего над ним таримского управителя Насыр-бека, конечно по приказанию китайцев, бумагу следующего содержания:
   "Кунчикан-беку от Насыр-бека".
   "Вы свои распоряжения оставьте. Вы послали пакет от русских для отправки в Кульджу. Я посылаю этот пакет вам назад. Вы нашли себе нового да-женя {В переводе "большой начальник",- речь идет обо мне.}. Наши начальники-китайцы; Кульджой управляют они же. Когда есть наши начальники китайцы, вы не должны слушать русских. Приехали 20 русских, хотя бы приехало их две тысячи, нам все равно. Как смели вы служить им самовольно, зная русские мысли {В словах "зная русские мысли" достаточно обрисовалось то мнение, которое имеют о наших путешествиях азиатды.}? Получивши это письмо, поезжайте ко мне день и ночь отдать отчет не дальше трех суток. Насыр-бек Кадырис".
   Сам Кунчикан-бек не поехал по этому требованию, но отправил вместо вебя доверенного человека. С ним я опять послал те же письма для доставки их в наше кульджинское консульство. Впоследствии эти злополучные письма вновь к нам вернулись с комическим объяснением китайцев, что "в трактате у них с Россией нет обязательства препровождать русские письма с Лоб-нора" {Те же письма были отосланы мною потом уже из Черчена в кашгарское наше консульство.}.
   С этого времени начались постоянные относительно нас каверзы и подвохи со стороны китайцев, в особенности, когда мы пошли на Хотан. Об этом не один раз будет речь впереди. Теперь упомяну только, что неожиданное появление наше на Лоб-норе произвело немалый переполох среди туземцев ближайших частей Восточного Туркестана. С одной стороны до Кэрии и даже далее, а с другой через Курлю и Карашар к Турфану, быстро разнеслась весть, что на Лоб-нор пришло русское войско воевать против китайцев. Туземцы охотно поверили этой нелепости и местами, как, например, в Кэрии, готовы были даже произвести восстание. Китайцы струхнули не на шутку. Для разъяснения дела из Кэрии командирован был на Лоб-нор китайский чиновник с переводчиком. Когда эти посланцы явились к нам, мы показали им свой пекинский паспорт и объяснили цель своего путешествия. Китаец уехал обратно несколько успокоенный. Тем не менее он всячески старался, конечно безуспешно, отговорить нас от пути с Лоб-нора в Хотан, предлагая взамен итти через Курлю на Кульджу.
   Первые вестники весны. Полным контрастом зимнего запустения Лоб-нора является кипучая здесь суматоха перелетных птиц в период ранней весны. Там, где за неделю или две перед тем почти в редкость можно было встретить живое существо, теперь, словно по мановению волшебника, вдруг появляются целые тучи пернатых созданий. Их гонит сюда из теплых стран юга тот всемогущий голос природы, который пробуждает в каждой перелетной птице неудержимое стремление поскорее попасть с места зимовки на свою северную родину, на радость брачной там жизни и трудную пору вывода детей, а также собственного линяния. И вот лишь только солнце заметно начнет пригревать охолодевшие пустыни Лоб-нора, как уже сюда являются пернатые гонцы из Инду-стана. Быстро снуют они вдоль замерзшего еще озера и опять большей частью на время исчезают затем, как говорят туземцы, чтобы снова вернуться за Гималаи и поведать своим собратьям о результатах осмотра.
   Как бы там ни было, но уже 27-го и 28 января мы встретили на Лоб-норе небольшие стайки лебедей (Gygnus olor?) и уток-шилохвостей (Anas acuta). Сплошной лед еще покрывал тогда всю воду, так что прилетным гостям решительно негде было присесть, разве только в незамерзающих, как говорят, местами тростниках Кара-курчина. Туда и направлялись замеченные стайки, но вскоре летели обратно, спешно и суетливо, видимо отыскивая талую воду. Вслед затем появившиеся птицы исчезли до 7 февраля, когда опять появились уже значительные стада тех же шилохвостей. Они хотя и не гнездятся на Лоб-норе, но на весеннем прилете составляют решительно преобладающий вид над всеми другими породами уток. Лебедей же здесь вообще немного {Нам ни разу не удалось добыть лебедя на Лоб-норе, чтобы точно определить вид, судя же во описанию туземцев, здесь бывает только Cygnus olor.}; в течение как настоящей весны, так и весны 1877 г. мы видели их лишь изредка и в малом числе. Однако туземцы говорят, что тех же прилетных лебедей бывает гораздо больше в Кара-курчине и на оз. Кара-буран.
   Одновременно с первыми лебедями и утками показались на Лоб-норе и орлы (Aquila fulva?) сначала изредка, а затем несколько чаще, когда начался валовой пролет водяных пород. Не запоздали и турпаны (Gasarca rutila) - первый единичный экземпляр замечен был 31 января; до половины февраля их было очень мало; несколько больше прилетело во второй половине этого месяца {Вообще в нынешнюю весну турпанов на Лоб-норе было меньше, нежели в 1877 г.}; гнездятся на Лоб-норе изредка, но гораздо чаще в дуплах туграка по Тариму и Черчен-дарье. 2 февраля прилетели, также в одиночку, чайка рыболов (Larus iehthyaetus) и серый гусь (Anger cinereus). Первая встречается на Лоб-норе лишь изредка, хотя, быть может, здесь гнездится; серые же гуси на пролете как весной, так (по расспросам) и осенью держатся большими стаями; многие гнездятся. Замечательно, что на Лоб-норе лишь в редкость появляется весной пестроголовый индийский гусь (Anser indicus), гнездящийся в большом числе в Тянь-шане и Хангае. Нынешней весной этот гусь вовсе нами не был замечен {Весной же 1877 г. я видел на Лоб-норе несколько экземпляров индийских гусей.}; осенью же, по словам лобнорцев, посещает их озера в большом числе.
   В период со 2-го по 9 февраля в прилете не было замечено ни одного нового вида; не прибывало также ничтожное количество и прилетевших уже пород, исключая только уток шилохвостей. Погода в это время стояла еще холодная, ночные морозы доходили до -22,1°, перепадали также и бури. Вообще, по случаю более суровой зимы {Лобнорцы говорили нам, что, помимо нынешней холодной зимы, в недавнее время у них были еще две такие же зимы. Из них одна случилась в 1877/78 г., когда в Кульджинском крае вымерзли сады, а в Чжунгарской пустыне мы наблюдали в начале декабря несколько ночей сряду морозы, переходившие точку замерзания ртути. В холодные зимы на Лоб-норе и в Алтын-таге погибло много зайцев, находили также замерзших фазанов.}, весна на Лоб-норе в нынешнем году несколько опоздала. Несмотря на то, что уже минула первая треть февраля, на самом озере и на Тариме еще лежал сплошной лед и вовсе не было хотя бы малых полыней или заберегов. Между тем в 1877 г. Тарим уже вскрылся 4 февраля. Туземцы, основываясь на своих приметах, пророчили нам теперь, что теплая погода наступит не ранее того, как февральская луна пройдет созвездие Ориона, что и действительно исполнилось.
   По мере того, как близилось желанное тепло, прилетали на Лоб-нор и новые птицы, но все-таки еще в самом малом числе. Так 9 февраля показались утки-красноноски (Fuligula rufina), которые весной составляют после шилохвостей преобладающий здесь вид; ныне же, за поздним вскрытием Лоб-нора, эти утки нередко улетали на оз. Кара-буран или вверх по Тариму; многие из них остаются в этих местах и для вывода молодых. 10-го числа прилетели красивые утки-пеганки (Tadorna cornuta) и бакланы (Phalacrocorax carbo). Первые бывают на Лоб-норе в ограниченном числе, хотя здесь и гнездятся. Бакланы же весьма изобильны на пролете во второй половине февраля и в начале марта; однако выводить детей не остаются, разве изредка по Тариму. 11-го появились нередко здесь гнездящиеся обыкновенные чайки (Larusbrunneicephalus), а 12-го чирянки (Querquedula crecca) и кряковые утки (Anas boschas). Те и другие при пролете бывают на Лоб-норе в ограниченном числе, хотя вероятно и гнездятся. 13 февраля впервые услышали мы гуканье выпи (Botaurus stellaris). По уверению лобнорцев, эта плохо летающая птица зимует в значительном числе по незамерзающим кое-где тростникам Кара-курчина, и ее весеннее гуканье слышится с конца января, недели за две до начала валового прилета уток. Ныне возле д. Абдал голос выпи совпал как раз с первыми днями такого прилета.
   Валовой прилет {Термины "прилет" и "пролет" в настоящем описании нередко мешаются, потому что собственно для Лоб-нора появление сюда на временное пребывание громадной массы птиц следует назвать прилетом, тогда как сами по себе эти птицы были пролетными, т. е. такими, которые лишь частью или вовсе не остаются гнездиться в данной местности.}. Хотя еще 6-го и 7 февраля выпала довольно теплая погода, но вслед затем опять захолодело почти на целую неделю. Наконец, с 12-го числа тепло начало прибывать постепенно, изредка, впрочем, также нарушаясь холодами и бурями; вместе с тем и лед стал сильно таять. С этого времени, т. е. с 12 февраля, ныне начался валовой прилет водяных птиц на Лоб-норе {Общая картина весеннего здесь пролета была почти одинакова как в первую весну (1877 г.), нами на Лоб-норе проведенную, так и в описываемую.}. Как весной 1877 г., так и теперь, главную массу составляли шилохвости, затем красноноски и серые гуси; несколько позднее значительно умножились бакланы, а также утки-полухи, утки-свищи и отчасти белоглазые нырки. Другие же виды уток как-то терялись в громадной массе преобладавших пород. Затем чайки и белые цапли хотя были весьма заметны, но числом своим незначительны, как равно и некоторые голенастые, прилетевшие на Лоб-нор в феврале. Вообще, чтобы продолжать вышепоименованный порядок пролетных птиц в описываемом месяце, назову их в последовательности прилета: 14 февраля появились - крачка чеграва (Sterna caspia) и чайки серебристые (Larus argentatus?), 15-го - нырки белоглазые (Fuligula путоса), 16-го - утки-полухи (Anas strepera), 17-го - утки-свищи (Anas penelope), 18-го - кулики-красноножки (Totanus calidris), 20-го - чернохвостые сукалени, (Limosa melanura), 21-го - белые цапли (Ardea alba), 22-го (быть может, немного раньше) - красноголовые нырки (Fuligula ferina), 25-го - утки соксуны (Anas clypeata), 28-го - приморские зуйки (Aegialites cantianus). Всего в нынешнюю весну в прилете на Лоб-норе к 1 марта состояло 23 вида птиц, а весной 1877 г. 27 видов.
   Но как прежде, так и теперь прилетные стаи появлялись на Лоб-нор исключительно с запада-юго-запада, а не с юга, как, повидимому, следовало бы ожидать. Причина этому, конечно, та, что птицы, зимующие в Индии, не решаются ранней весной лететь из-за Гималаев прямо на север к Лоб-нору через высокое и холодное нагорье всего Тибета, но пересекают эту трудную местность вероятно там, где она наиболее сужена, именно к Хотану и Кэрии, минуя притом громадные ледники Кара-корума {По расспросам жителей оазисов Ния, Кэрия и Полу, весной здесь, высоко и не останавливаясь, пролетают к Лоб-нору большие стада водяных птиц.}. Спустившись в теплую котловину Тарима и встретив здесь с одной стороны убегающую за горизонт пустыню, а с другой - громадный хребет, высокой стеной ее окаймляющий, словом - местность совершенно для себя непригодную, пролетные стаи, руководимые, быть может, бывалыми товарищами, летят вдоль окрайних гор к Лоб-нору и являются сюда с запада-юго-запада. Осенью же, как говорили нам туземцы, гуси нередко направляются с Лоб-нора прямо на юг за Алтын-таг {Тогда, по словам лобнорцев, в урочище Гас много бывает гусей. Самое имя "Гас" по-тюркски значит "гусь". Впрочем, ныне гусей там, как говорят, встречается меньше.}, следовательно через Тибет, где в это время достаточно тепло, и вода еще не замерзшая.
   Валовой прилет водяных птиц на Лоб-норе продолжается весной недели две или около того. В этот период утки и гуси появляются здесь в таком громадном количестве, какое мне приходилось видеть, при весеннем же пролете, только на оз. Ханка в Уссурийском крае. Но там страна совсем иная, поэтому и иная картина весенней жизни пернатых {См. мое "Путешествие в Уссурийском крае", гл. VII - "Весна на озере Ханка".}. В общем на Ханке им несравненно привольнее, чем на пустынном Лоб-норе. Здесь только по нужде, за неимением чего лучшего, табунятся пернатые странники, выжидая, пока начнут хотя немного таять льды и снега нашей Сибири. Тогда чуть не мигом отхлынет вся масса водяных птиц с Лоб-нора на север. Но во всяком случае как Лоб-нор, так и Тарим служат великой станцией для перелетных птиц, которые, если бы не существовало таримской системы, конечно не могли бы за один мах переноситься в этом направлении от Гималаев за Тянь-шань и обратно.
   В горячую пору прилета стаи уток и гусей являются на Лоб-нор почти беспрерывно в течение целого дня, вероятно, также и ночью. Лишь в сильную бурю, которая обыкновенно дует здесь от северо-востока, прилет временно останавливается, да и то не всегда {Вероятно, если буря захватит пролетные стада там, где им решительно негде присесть, то они продолжают лететь.}. Однако всего более происходит тот же прилет по утрам часов до десяти. Стаи уток и гусей обыкновенно несутся торопливо, но не более как шагов на 100-150 над землей. Иногда, впрочем, утиное стадо летит очень высоко и нередко с шумом бури бросается вниз к своим собратьям. Случается, что сильно утомленные утки, усевшись на лед. заворачивают всем обществом головы под крылья и, вероятно, спят.
   В начале валового прилета, когда талой воды на западном Лоб-норе еще нет, все прилетные стаи направлялись вдоль озера в Кара-курчин. Там, на небольших полыньях, проводили ночь и следующее утро. К полудню те же стада возвращались кормиться на западный край озера в окрестности нашего бивуака, где всего изобильнее росла низкая солянка - Salicorniaherbacea, составляющая весной на Лоб-норе главную пищу уток, частью и гусей. Только птицы эти не едят названную солянку сухой и пыльной, но лишь размокшую и обмытую в воде, как это бывало на всех оттаивавших днем лужах и закрайках льда. Сюда собирались громаднейшие стада почти исключительно шилохвостей, ибо красноноски, прилетавшие также в большом количестве в начале второй половины февраля, не садились на лед, но улетали вверх по Тариму или в Кара-курчин. Когда же, с последней трети февраля, лед на Лоб-норе начал сильно таять и заберегов по озерам образовалось много, да притом они не слишком замерзали ночью, утки и гуси уже не улетали на ночь в Кара-курчин, но держались круглые сутки приблизительно одних мест.
   Теперь с полудня, а тогда весь день, те же птицы, в особенности утки, роем летали над тростниками Лоб-нора. На местах покормки, также и на чистинах льда, нередко собирались стада шилохвостей в несколько тысяч экземпляров; издали еще бывало слышно их глухое бормотанье или шлепанье по грязи; стада красноносок в то же время с шумом пролетают взад и вперед, разыскивая свободную от льда воду; селезни-полухи гоняются за самками, издавая голос, похожий на грубое трещанье; изредка свистят самцы утки-свища; стада серых гусей, пролетая с зычным криком, то направляются вдоль Лоб-нора, то опускаются на чистины льда; по временам громко голосят турпаны или забавно кричат чайки; лениво взмахивая крыльями, пролетают белые цапли, резко бросающиеся в глаза своей матовой белизной; бакланы, большими, вытянутыми в линию стадами, направляются вверх и вниз по Тариму; наконец, изредка слышится шум тяжелого взмаха крыльев нескольких мимо летящих лебедей - такова ежедневная картина ранней весенней жизни пролетных птиц на Лоб-норе. Однако в общем здесь далеко нет того птичьего веселья, какое бывает у нас весной. "Правда, глаз наблюдателя всюду близ воды видит движение и суету, целый птичий базар, но воздух мало оглашается радостными песнями и голосами весны наших стран. Все пернатые гости Лоб-нора держатся кучами, не играют, не веселятся, зная, что здесь для них только временная станция, что впереди еще лежит далекий трудный путь" {"От Кульджи за Тянь-шань и на Лоб-нор", стр. 60 [86].}.
   Охота-бойня. С началом валового прилета уток начались и наши каждодневные охоты за ними. Они были также баснословно удачны, как и весной 1877 г.; нынче, пожалуй, даже удачнее, ибо теперь, при меньшей воде в Лоб-норе, уменьшились площади чистого льда, так что к птицам легче было подкрадываться из тростника; затем, по случаю более поздней весны, лед на озерах дольше не трогался, ради чего гуси и утки держались скученнее по оттаявшим закрайкам тех же озер.
   На охоту мы отправлялись обыкновенно часов с десяти утра, когда в окрестностях нашего бивуака начинали собираться утиные стаи на покормку. Притом о эту пору дня уже достаточно тепло, что особенно важно для охотника, если случится, как и бывало нередко, провалиться сквозь лед иногда до пояса. Облекались мы в самое худое одеяние, так как приходилось часто ползать по тростнику, по льду и грязи. Серое же запачканное платье всего пригоднее в этом случае еще и потому, что мало приметно издали; притом как обувь, так и одежда пачкались и рвались на подобных охотах без конца.
   Заметив, где сидит утиное стадо, к которому обыкновенно прилетают все новые и новые кучи тех же уток, идешь, бывало, туда и, приблизившись на несколько сот шагов, начинаешь подкрадываться, сначала согнувшись, а потом ползком из-за тростника. Если приходится ползти по чистому льду, поверхность которого от действия пыли и солнца здесь, обыкновенно ноздреватая, то рукам и в особенности коленям достается немало. В ветреную погоду подход всего лучше, ибо шелест тростника мешает уткам услышать шорох охотника. Впрочем, занятые едой, утиные стаи вообще мало осторожны. В течение нескольких дней мы изучили излюбленные места этих стай, как равно и подходы к ним, так что действовали наверняка. Кроме того, у нас устроены были засадки, но в них убивалось сравнительно немного, да и сидеть там скука одолевала, в особенности когда над головой беспрестанно пролетают утки. Последние обыкновенно снуют во всех направлениях над тростниками Лоб-нора и отчасти напоминают издали летние рои комаров на наших болотах.
   Присутствие большого утиного стада слышится за несколько сот шагов по глухому бормотанию, а поближе - по щекотанью клювов и шлепанью самих птиц в грязи. Подобравшись к такому стаду шагов на сотню, или около того, украдкой посмотришь сквозь тростники и сообразишь, отсюда ли стрелять или можно подкрасться поближе; в последнем случае ползешь дальше еще осторожнее. Сердце замирает от опасения, как бы птицы не улетели; но они попрежнему спокойно шлепают в грязи, пощипывая солянки... Вот, наконец, до стаи не больше 60-70 шагов, нужно стрелять отсюда. Опять осторожно посмотришь, где птицы сидят кучнее, и, наконец, посылаешь один выстрел в сидячих, а другой в поднявшееся с шумом бури стадо. С убитыми и ранеными, часть которых удастся изловить, добыча обыкновенно бывает от 8 до 14 уток; однажды, впрочем, двойным выстрелом я убил 18 шилохвостей. Притом многие, даже тяжело раненые, сгоряча разлетаются в стороны и достаются орлам или воронам; последние нередко следят издали за стрелком.
   Таскать с собой убитую кучу уток тяжело и неудобно; поэтому спрячешь их поблизости в тростник на замеченном месте, а сам отправляешься дальше к новым стаям, где повторяется то же самое. Выстрелы мало пугают утиные стада, они только перелетают с места на место. Одиночек и даже в небольшие кучки не стреляешь, жадничая на добычу. Но вообще при стрельбе, даже в большие кучи и на расстоянии не слишком далеком, убивается все-таки меньше, чем можно ожидать, ибо туловище каждой утки обыкновенно спрятано в грязи или солянках, так что дробь бьет главным образом по шеям и головам; взлетевшее же стадо всегда не так густо, как сидячее на земле. Здесь иногда значительная площадь до того бывает покрыта утками, что в буквальном смысле негде ткнуть пальцем. Если такая стая сидит на чистом льду, то близко к ней подкрасться невозможно; тогда пускаешь два заряда самой крупной дроби шагов на полтораста, даже далее; иногда случалось убивать на таком расстоянии от 3 до 5 экземпляров. Гораздо труднее достаются гуси. Хотя их также очень много на Лоб-норе, но эти осторожные птицы не лезут так легко под выстрелы, как глупые утки. Обыкновенно гуси садятся на более просторных чистинах льда и подальше от тростника, так что подкрасться к ним в меру хорошего выстрела удается лишь изредка; притом эта птица чрезвычайно крепка на рану. Гораздо чаще приходилось убивать гусей в лет, когда отправляешься, бывало, на стойку стрелять птиц по выбору для коллекции.
   К концу охоты, обыкновенно часов около трех пополудни или немного позднее, приходит с бивуака казак с мешком и забирает добычу. Иногда же и сам на обратном пути до того обвешаешься утками, что насилу домой добредешь. Впрочем, такая бойня скоро надоедает, так что после нескольких подобных охот мы сделались довольно равнодушны к тем массам птиц, которые ежедневно можно было видеть возле нашего бивуака. С другой стороны, в последней трети февраля утиные стаи более рассыпались по талой воде, а лед днем мало держал человека, так что охота стала труднее и менее добычлива; да, наконец, набивать через край мы по возможности остерегались. Однако в период валового пролета, т. е. с 12 февраля по 1 марта, нами было принесено на бивуак 655 уток и 34 гуся {Если же добавить убитых еще в первой трети марта, то всего ранней весной мы добыли на Лоб-норе 743 утки и 42 гуся, не считая множества раненых.}. Весь наш отряд продовольствовался этими птицами; излишнее отдавалось лобнорцам.
   Ловля уток местными жителями. Эти последние добывают уток в нитяные петли, которые ставят по залитым водой солянкам, где птицы исключительно кормятся с прилета. Устройство подобной ловушки до крайности просто. Именно, на данной местности к земле прикрепляют на высоте груди сидячей утки две тростничины в одну поперечную линию, оставляя в средине между их концами проход, куда ставится петля. Эта петля привязывается к небольшому тамарисковому прутику; одним концом его крепко втыкают в почву, а другим настораживают вместе с петлей. На покормке утка, идя по земле, встречает положенные тростничинки, не может перелезть через них и направляется в проход, где залезает в петлю, которая тотчас же задергивается настороженным прутиком. Попадается птица обыкновенно своей шеей, реже лапкой или даже за большие маховые перья. В первом случае утка бывает задавлена; при двух же других нередко отрывается и летает с ниткой на ноге. Подобных ловушек на Лоб-норе весной ставится множество. Ежедневно туземцы их осматривают и выбирают попавших уток. Последних ловят в течение весны обыкновенно по сотне, а прежде лавливали и по две сотни на человека. Попадаются в те же петли иногда кулики, турпаны, гуси и даже бакланы; только сильные птицы переедают нитку или прямо отрываются и улетают.
   На гусей ставят петли из более крепких ниток и с сильным тамарисковым прутом, так, чтобы пойманная птица сразу была задавлена или приведена в невозможность перекусить петлю. Много мешают подобной ловле вороны, орлы, даже кабаны, которые съедают попавшихся птиц. Кроме весны, туземцы Лоб-нора ловят в петли на осеннем пролете, а также летом, молодых уток и гусей. Тех и других иногда откармливают к зиме; особенно хорошо привыкают серые гуси. Случается также добывать в петли экземпляры с зажившими дробовыми ранами. "Через это мы давно знали, что птицы улетают в ваши страны и там их стреляют дробью",- говорили нам лобнорцы.
   Вскрытие Тарима. В нынешнюю сравнительно холодную зиму и более позднюю весну лед на Тариме и Лоб-норе держался значительно дольше, нежели весной 1877 г. Тогда Тарим вскрылся возле д. Абдал 4 февраля, хотя до половины этого месяца, в наступивший затем холод, по реке иногда шла шуга и даже местами вновь появлялся сплошной лед. Ныне по льду Тарима, правда, уже посиневшему и растрескавшемуся, можно было ходить до 20 февраля; окончательно уничтожился этот лед только 27-го числа. Так же и на самом Лоб-норе. Весной 1877 г. лед уже много растаял здесь к 20-му или 23 февраля; совершенно очистилось озеро бурей 4 марта. Между тем в нынешнем году лобнорский лед был еще совсем почти цел в половине февраля, да и к концу этого месяца растаял большей частью лишь в заберегах и в небольших полыньях; совершенно исчез только к половине марта.
   Но как на Тариме, так и на Лоб-норе зимний лед уничтожается исключительно солнечным пригревом при пособии падающей после каждой бури на тот же лед песчаной пыли. Частички этой пыли, более нагреваясь солнцем, протаивают внутрь льда, поверхность которого становится через это ноздреватой {Вследствие того же протаивания песчаной пыли внутрь льда этот последний на Лоб-норе и Тариме, сделавшись после каждой бури совершенно грязным на своей поверхности, снова становится белым, лишь только хорошо пригреет солнце даже зимой.}. С другой стороны, весной лед, в особенности на Тариме, протачивается снизу водой. Та и другая причины в совместном результате делают, что перед своим разрушением лед Лоб-нора становится много похожим на пчелиные соты, легко разламывается и окончательно растаивает на солнце.
   Ледохода по нижнему Тариму почти не бывает, разве ничтожный, вроде шуги. После вскрытия того же Тарима вода в нем временно делается несколько мутной и немного (на 1 фут или около того) прибывает, вероятно от таяния осенней прибыли в соседних верхних частях реки. В это время таримская вода направляется по отводным канавам и постепенно заливает высохшие или обмелевшие площади искусственных озер.
   Вечерняя охота на стойках. С конца февраля, когда Тарим вскрылся и озера уже значительно оттаяли, прежняя наша охота-бойня прекратилась. Взамен ее мы пользовались хотя не особенно добычливой, но весьма заманчивой охотой за утками на вечерних стойках. Лучшее место для таких стоек - промежуток среди двух или нескольких озерков, на которых утки привыкли кормиться; притом необходимо выбрать место посуше и с тростником, где бы можно было спрятаться; наконец, стойка не должна быть возле самой воды, ибо упавших туда птиц без собаки трудно будет достать. Такие удобные места находились невдалеке от нашего бивуака.
   На закате солнца мы отправлялись вдвоем или втроем, каждый к своему местечку, и рассаживались в тростнике. Пока еще светло, утки довольно осторожны, а потому спрятаться нужно получше; даже фуражку с головы следует снять, чтобы меньше быть заметным. Ждать перелета обыкновенно приходится недолго. Смотришь - то там, то здесь промелькнут утки - одиночки, пара или небольшая стайка, но все еще стороной или высоко. С лихорадочным волнением следишь за этими утками; ждешь не дождешься, пока которая-нибудь налетит в меру выстрела. И вот, наконец, прямо на охотника летит пара шилохвостей или несколько селезней-полух гонят самку. Мигом ружье наготове; сам же еще более притаишься в засадке. Но напрасна такая осторожность - птицы не подозревают опасности и плавно налетают на несколько десятков шагов. Блеснет огонь выстрела, и одна из уток, свернувшись клубком, упадет на землю. Быстро вложишь в ружье новый патрон и ждешь новых уток, спугнутых тем же выстрелом. Если они не налетят, то поднимешь убитую птицу и снова спрячешься в засадке. Опять напряженно смотришь впереди себя и по сторонам. Вот мелькнул длинной струей огонь из ружья соседа, и загремел выстрел... Опять суматоха между утками, успевшими было снова усесться на озерках... Между тем все больше и больше надвигаются сумерки; утки начинают летать тише и ниже; все чаще и чаще раздаются по ним выстрелы... На соседних болотах тем временем идет пир горой, в особенности у гусей, громкое гоготанье которых не умолкает ни на минуту; кроме того, свистят полухи и шилохвости, крякают утиные самки, по временам гукает выпь... Все хлопочет, радуется, суетится для одной и той же великой цели природы - размножения.
   Незаметно проходит более часа времени; вечерняя заря погасает, звезды одна за другой зажигаются на небосклоне. Стрелять теперь уже нельзя в темноте. Тогда выходишь из засадки и, забрав убитых уток, отправляешься вместе с товарищами на бивуак; по пути передаются друг к другу рассказы об удачах или неудачах минувшей охоты.
   При хорошем лёте мне приходилось убивать за вечер по восьми уток. Случайно, но только редко, налетают на засадку гуси и также попадают под выстрел. Пораженные неожиданностью, эти осторожные птицы, как шальные, бросаются в сторону, и еще долго после того слышится в вечерней тишине тревожный крик улетающего стада...
   Быстрый отлет к северу. Вскрытие Тарима, спешное таяние льда по озерам, а главное, ежедневно значительно прибывавшее тепло напомнили пернатым гостям Лоб-нора, что наступило время дальнейшего отлета. И начали пролетные стаи спешить в новый путь, теперь уже прямо на север, через пустыни и горы, на раздолье малолюдной Сибири. Там многие из этих странников вскоре найдут места своего летованья; другие же полетят все дальше и дальше, через лесные дебри или по многоводным рекам на пустынные тундры Полярного моря, быть может даже на его острова, и, наконец, осядутся здесь на время короткого лета. Быстро промелькнет оно всюду на севере, и вновь наступит для птиц отлетная пора. Опять покинут они свои облюбленные места и двинутся обратно к югу, но уже не спешно и радостно, как летели сюда весной, наоборот - медленно, лениво, нередко с большими остановками, видимо неохотно, по горькой лишь нужде покидая свою родину...
   Нынешний отлет с Лоб-нора совпал как раз с тем же отлетом весной 1877 г. Начался он с последних дней февраля и всего сильнее происходил в первых числах марта. Днем мало было заметно улетавших стад; зато ночью почти постоянно слышался в вышине шум их спешного полета. К 5-му числу марта уток на Лоб-норе уменьшилось примерно на 2/3 против того, сколько их было здесь в феврале; к первому же дню нашей весны, т. е. к 9 марта, едва ли осталась и десятая доля прежнего обилия. Гуси улетали не так спешно, быть может потому, что многие из них остаются гнездиться на Лоб-норе. Притом здесь в течение первой половины марта еще продолжался, конечно, сравнительно слабый, пролет запоздавших стаек уток и гусей.
   Появление других видов птиц. Собственно с первых чисел марта наступила лора пролета мелких пташек, частью и голенастых. Относительно последних на Лоб-норе полная бедность, как при пролете, так еще слабее при гнездении. Из прилетных же летних пташек здесь, и более по нижнему Тариму, чаще других гнездятся лишь сорокопуты (Lanius arenarius), славки (Sylvia minuscula?), варакушки (Cyanecula coerulecula), камышовки (Acrocephalus turdoides), а также скворцы (Sturnus vulgaris) и стрижи (Cypselus murarius) в дуплах туграковых деревьев. Вот таблица нынешнего прилета на Лоб-нор в первых двух третях марта {20-го числа этого месяца, как ныне, так и весной 1877 г. мы ушли с Лоб-нора.}:
   1-го числа (быть может, несколько раньше) прилетели чирки (Querquedula circia) и краснозобые дрозды (Turdus ruficollis); оба вида здесь редки даже пролетом. 2 марта появились серые цапли (Ardea cinerea), также довольно здесь редкие и ныне запоздавшие почти на целый месяц против пролета весной 1877 г.; сорокопуты (Lanius arenarius), в большом числе здесь гнездящиеся; желтоголовые плисицы (Budytes citreola), также довольно обыкновенные на гнездении. 5 марта прилетели белые плисицы (Motacilla personata), на Лоб-норе редкие. 6-го - лысухи (Fulica atra), в большом количестве здесь гнездящиеся и также ныне запоздавшие более чем на две недели; скворцы (Sturnus vulgaris), которые на самом Лоб-норе не гнездятся, но по Тариму весьма обыкновенны; в тот же день замечены нырки-чернеть (Fuligula cristata), по всему вероятию раньше прилетавшие, но не обильные на Лоб-норе. 7 марта встречен чеккан-плешанка (Saxicola leucomela), весьма здесь редкий. 9-го - ходулочник (Hybsibates himantopus), также редкий. 10-го чеккан черногорлый (Saxiocola atrogularis), довольно обыкновенный здесь и на гнездении. 12-го - кроншнеп (Numenius arquatus), позднее не особенно редкий на пролете и, быть может, иногда гнездящийся на болотах Тарима. 18-го замечены три пеликана (Pelicanus crispus?), которые весной появляются здесь в редкость; в средине же лета, по словам туземцев, прилетают на Лоб-нор в большом числе и остаются до осеннего отлета.
   Если прибавить сюда прилет в последней трети марта, уже вне Лоб-нора, по пути нашему к Черчену, то в это время были замечены только: 24-го числа коршуны (Milvus melanotis); 29-го славка (Sylvia minuscula?) и 31-го - стрижи (Cypselus murarius). Всего, следовательно, в нынешнем марте на Лоб-норе и по соседству с ним в прилете наблюдалось 17 видов птиц; в том же месяце 1877 г. встречено двумя видами больше. Но вообще в марте прилет на Лоб-норе стал мало заметен; тем более, что со второй трети этого месяца погода сделалась гораздо чаще бурной и атмосфера почти постоянно была наполнена густой пылью. Эта пыль, мелкая и липкая как мука, обильно наседала всюду на кустарники и тростник, так что в последнем невозможно было пройти без того, чтобы на залепило глаза; выстрел по птице, летящей над тем же тростником, сбивал целые клубы этой пыли; даже при ходьбе по низким солянкам вслед за человеком столбом поднималась пыль, словно на проезжей дороге во время сухого лета.
   Однако в продолжение первой трети марта погода стояла хорошая, даже жаркая, как летом {До ,3° в тени в 1 час пополудни.}. В это время более оживился и Лоб-нор. Правда, прежняя масса уток быстро уменьшалась с каждым днем, зато оставшиеся птицы, равно и вновь прилетевшие, более стали веселиться по-весеннему; на Тариме и по расстаявшим озерам начала плескаться рыба; всюду на влажных местах показывались в изобилии пауки, мухи, стрекозы и отчасти комары. Последние, по словам туземцев, вскоре начнут высыпать роями и в течение целого лета составляют бич здешней местности.
   Раннее утро в тростниках Лоб-нора. Для нас в особенности заманчивы были теперь, кроме вечерних охот на стойках, такие же охоты на ранней утренней заре. Предпринимались они специально за гусями, цаплями и другими осторожными птицами, которые держатся обыкновенно вдали от берегов; поэтому и засадки устраивались возможно подальше в тростнике. Добычей своей мы часто не могли похвалиться, но в высшей степени оригинальна и интересна была самая обстановка такой охоты.
   С вечера приготовлены ружье, патроны и охотничье одеяние. Дежурному на последней смене казаку приказано разбудить, чуть забрежжит заря. Быстро промелькнет ночь, и живо откликнешься на будящий зов дежурного. Оденешься и тихомолком выйдешь из юрты, в которой крепким сном спят товарищи. Едва заметная полоска света начинает отливать на востоке, но еще не слышно голосов птиц; только изредка гогочут гуси да гукает выпь. Поспешно отправляешься к своей засадке. Тропинки туда хотя нет, но местность хорошо знакома, так что в темноте знаешь, где перейти поперечную канаву или пролезть сквозь тростник. Несколько уток и гусей, вспугнутых по пути, шумно захлопали крыльями и отлетели в сторону. Но вот и засадка - маленький клочок полусырой земли среди разливов и тростника; последним заранее огорожено то место, где нужно спрятаться. Снимаешь фуражку, чтобы лучше укрыться, и садишься на тростниковую подстилку. Ждать приходится недолго. На востоке побелела уже порядочная полоса неба, и одна за другой начинают просыпаться птицы. Громче и усерднее загоготали гуси, запищали в тростнике лысухи, учащеннее раздается гуканье выпи и звонкий голос водяного коростеля, свистят, крякают и кыркают разные утки; затем, когда еще посветлеет, запоют жавороночки, камышовые стренатки и сорокопуты; по временам раздается отвратительное карканье вороны и крик лениво летящей чайки или серой цапли... Не разноообразна и не богата серия лобнорских певунов, но и таким радуешься в здешних пустынях; все-таки это жизнь, а не могильное молчание бесплодных равнин, где только завывание бури нарушает вековую тишину...
   Однако наслаждение природой не совершенно поглощает внимание охотника. Он прислушивается и напряженно осматривается по сторонам, выжидая добычи. Несколько раз утки пролетали через засадку, даже садились возле на чистую воду, но на них не обращается внимания. Гуси то парами, то небольшими стайками перелетают с места на место; передовые самцы гогочут в знак успокоения товарищей. Но ошибся один из таких вожаков и навел стадо на роковое место. Охотник издали заметил добычу и еще более притаился в своем уголке. Когда же птицы налетели почти на голову, быстро вскинуто ружье, и выстрел или два загремели в тишине раннего утра. Тяжело шлепнулся на воду убитый гусь, с громким криком начали улепетывать остальные... Грохот выстрела переполошил и других птиц поблизости. Бросились они, которая куда, сами не зная, в чем дело и где опасность. По всем направлениям засновали утки; лысуха низко перелетела из одного тростника в другой; ближайшие гуси также поднялись и полетели в стороны... Охотник тем временем вложил в свое ружье новый патрон и ждет новой добычи. В суматохе нередко вновь налетают гуси, и опять раздаются по ним выстрелы. Затем понемногу все успокаивается и начинает веселиться попрежнему.
   Между тем восходит солнце, но не яркое, как у нас, а каким-то мутным диском, сначала чуть заметным сквозь нижние слои пыльной атмосферы; вверху же небо довольно чисто и лишь кое-где по нем рассыпаны легкие перистые облака {Такую хорошую погоду мы имели лишь в первой трети марта.}. Теплота, несмотря на раннее утро, довольно значительная; росы нет, хотя кругом вода и болота. С восходом солнца начинается лёт уток вдоль Лоб-нора - это запоздавшие пролетные стаи направляются к северу, а некоторые из них только что сюда прилетели. Такие стада обыкновенно идут вне выстрела; шум их крыльев напоминает порывы сильного ветра. Местные же птицы летают низко, не торопясь и не в одном направлении, но как попало. Уток попрежнему не стреляешь, разве изредка пустишь заряд в стайку красноносок; ожидаешь белую цаплю или большую чайку, которые нужны для коллекции. Но эти птицы редки на Лоб-норе, так что, прождав иногда напрасно часов до семи утра, выходишь из засадка и со скудной добычей возвращаешься на бивуак.
   Характеристика климата здешней весны. Теперь попытаемся сделать выводы относительно весеннего климата Лоб-нора по данным двукратных и притом одновременных здесь наших наблюдений {С 4 февраля по 20 марта 1877 г. и с 28 января до 20 марта 1885 г., в последней трети марта 1877 г. наблюдения производились на нижнем Тариме, а в последней трети марта 1885 г.- по пути с Лоб-нора через Чархалык к р. Черчен-дарья.}. В общем характерные черты этого климата составляют: раннее тепло с перемежающимися еще долго потом холодами, сильные бури исключительно от северо-востока, постоянно пыльная атмосфера, частая облачность и отсутствие водных осадков.
   Раннее весеннее тепло на Лоб-норе обусловливается, помимо южного положения этой местности, ее сравнительно небольшим поднятием над морским уровнем, обилием быстро нагревающихся сыпучих песков, отчасти пыльной атмосферой, которая скорее воспринимает солнечное тепло. Те же причины много повышают дневную температуру и зимних месяцев, в особенности при безветрии, которое тогда здесь господствует. Впрочем, февраль, т. е. первый месяц лобнорской весны, не может похвалиться слишком теплой погодой, ибо средняя температура этого месяца в 1877 г. была только -0,5°; для более же поздней весны 1885 г. -1,7°. Ночные морозы в первом феврале достигали -15,3°; во втором -22,1°. Максимум дневного тепла, при наблюдениях в 1 час пополудни, для февраля 1877 г. равнялся °; для того же месяца 1885 г. ,9°. Число дней, средняя температура которых выше нуля, в оба месяца было только по 12. Необходимо также заметить, что наши наблюдения производились на самом Лоб-норе, обширная ледяная поверхность которого, конечно, способствовала ощутительному понижению температуры, тем более при господстве здесь весной северо-восточных ветров, дующих вдоль озера {Местные жители, да и казаки, пасшие верблюдов на р. Джахансай в 25 верстах от Лоб-нора, говорили, что там гораздо теплее, чем на нашем бивуаке.}.
   Гораздо сильнее проявляется весеннее тепло на Лоб-норе в марте, средняя температура которого в 1877 г. была ,l°, а в 1885-м ,1°; минимум температуры на восходе солнца для первого месяца -7,5°, для второго -7,2°; максимум тепла в 1 час пополудни для марта 1877 г. ,3°, для марта же 1885 г. ,3°. Однако равномерность мартовского тепла сильно нарушается частыми бурями и перепадающими ночными морозами, даже до -5,1° в конце этого месяца. Обе названные причины, вместе с крайней сухостью атмосферы, сильно задерживают развитие весенней растительности, которая начинает пробуждаться в здешних местах лишь со второй половины или даже с конца марта.
   Другую характерную черту весеннего климата Лоб-нора составляют, как выше сказано, сильные бури, которые приходят здесь исключительно от северо-востока. В этом же направлении преобладают и более слабые ветры {При наших ежедневно три раза производившихся наблюдениях в продолжение февраля и марта 1877 г. и в те же месяцы 1885 г., всего из 354 наблюдений,- 119 pas дул северо-восточный ветер, 184 раза стояло затишье, падавшее всего более на утро и вечер; затем остальные ветры распределялись следующим образом: северный - 2, восточный - 14, юго-восточный - 9, южный - 0, юго-западный - 10, западный - 12, северозападный - 4.}. Только в феврале бури еще редки: в 1877 г. их было три, в 1885 г. одна {Кроме того, дней с сильным также северо-восточным ветром, обозначавшимся в нашем метеорологическом журнале цифрой 3 (при 5-балльной оценке), наблюдалось в феврале 1877 г. один, а в феврале 1885 г.- три. Эти ветры, так же как и бури, приносили, густую пыль.}. Собственно бурный сезон начинается с марта и продолжается через апрель и май. В особенности сильны и продолжительны бывают, по словам туземцев, описываемые бури со второй половины апреля; летом бурь на Лоб-норе почти вовсе не случается.
   Мы лично наблюдали в марте 1877 г. восемь бурных дней, в том же месяце 1885 г. - двенадцать {Сверх того, дней

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 325 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа