Главная » Книги

Павлищев Лев Николаевич - Воспоминания об А. С. Пушкине, Страница 16

Павлищев Лев Николаевич - Воспоминания об А. С. Пушкине


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

уже факты о посещении Пушкиным Оренбургской линии крепостей, вместе с будущим свидетелем его мученической кончины, В.И. Далем (казаком Луганским), и пребывание его в Уральске, откуда дядя и отправился 23 сентября в Болдино. При въезде в имение дядя опять поддался своему суеверию. "Въехав в границы Болдинские, - пишет Александр Сергеевич Наталье Николаевне, - встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, жена! того и гляди избалуешься без меня, забудешь меня, искокетничаешься..."
   Пушкин оставался в Болдине до последних чисел ноября. По словам П.В. Анненкова, он прибыл в Петербург к месту служения 28 ноября, как обозначено в его формуляре, а почтенный наш академик Я.К. Грот в хронологической канве для биографии Пушкина (входящей в состав изданных им в 1887 году статей об Александре Сергеевиче) упоминает, что "ноября 24 Пушкин, возвратясь в Петербург, начинает свой дневник". Между тем по письму Надежды Осиповны к дочери из Петербурга от того же 24 ноября видно, что дядя возвратился из деревни к 20-му числу. Привожу письмо в извлечении:
   "Наконец мы в Петербурге. Насилу дотащились сюда из Михайловского третьего дня, в среду, по ужасной дороге. Само собою разумеется, увидя Леона, я позабыла и усталость, и претерпенный мною страх во время пути, когда мы рисковали свернуть себе шею, разъезжая по ухабам.
   Александр тоже в Петербурге, куда приехал за два дня прежде нас (Alexandre etait aussi a Petersbourg deux jours avant nous); но я удовлетворена только наполовину, находясь вдали от тебя; везде тебя мне недостает, и всякие минуты удовольствия отравлены мыслию, что не могу разделить их с тобою. Много, разумеется, я говорила о тебе с Леоном. "Храбрый капитан" уверяет меня, что ты счастлива, здорова и приедешь с нами повидаться. Дай Боже! Леон не изменился, но зато Александр очень похудел, а жена его еще более; это меня беспокоит... С нетерпением ожидаю минуты приласкать его Машку и Сашку; мальчик, кажется, любимец отца; будем видеться с Александром и Наташей часто, так как мы наняли квартиру от него в двух шагах. Александр говорит, что квартира его превосходна, чему я вполне верю; да иначе и быть не может, когда платишь за нее 4800 рублей (je le crois men; quand on paye 4800 roubles; on peut etre tres bien loge).
   В дороге, как тебе сказала, приятного испытали мало. Алексей Вульф проводил нас до Врева с обеими сестрами, а за Островом мы догнали ехавшее сюда турецкое посольство, почему нас и приняли тоже за поклонников Магомета. Не могла я не смеяться, когда, во время остановок, мужики нас осматривали с ног до головы, спрашивая, много ли еще нас?"
   "21 декабря. Вчера Александр с женой и малюткой, а также и Соболевский провели у нас день твоего рождения; но всем нам без тебя было очень грустно. Александр не отличался веселым настроением еще и потому, что Б. в последнее время опять к нему придрался и запретил печатать дивную его повесть в стихах, которую Александр привез из Болдина*. Говорил, что когда узнал об этом, то хотел требовать от Б. положительного ответа с глазу на глаз на вопрос, когда этот господин перестанет с ним обращаться, как обращается со школьником несправедливый и капризный учитель? В поэме же нет ни одного стиха, который мог бы сконфузить даже самую строгую цензуру. Намерение попросить категорического объяснения у Б. Александр, однако, отложил, так как Б., во-первых, не переменит того, что решил, а, во-вторых, может еще хуже напакостить: мой сын хочет вручить императору своего Пугачева**, но мимо Б. не может этого сделать.
   ______________________
   * Вероятно, бабка разумеет "Медного всадника", не допущенного цензурой к печати.
   ** В декабре Пушкин просил через Бенкендорфа разрешения представить на Высочайшее воззрение рукопись "Истории Пугачевского бунта".
   ______________________
  
   Наташа чувствует себя очень хорошо и много выезжает. Балы в большом свете бесчисленны (les bals dans le haute societe sont innomb-rables), а на одном из придворных балов и я присутствовала на хорах, благодаря любезности генерала Раевского, приятеля Александра и Леона. Хотела посмотреть на новые костюмы придворных дам: пошли в моду драгоценные кокошники и бархатные шугаи поверх сарафана. Все это великолепно. В этих нарядах отличались особенным щегольством графиня Соллогуб и сестра ее Обрескова. Много было на бале иностранных принцев, посланников; дамы блестели бриллиантами, а кавалеры сияли всевозможными знаками отличия в залитых огнями залах. Тут-то я и сострила: "На небе звезды и на земле звезды". Любуясь в бинокль всем этим зрелищем, я, к моему большому изумлению, увидела среди "звезд" - вот никак не ожидала - фраки "храброго капитана" и Соболевского. Леон, впрочем, тоже в орденах, а Соболевский без оных прогуливались под руку. Долго не могла сообразить, каким чудом эти два оригинала туда попали, не имея права входа. Оказалось, по протекции того же Раевского и князя Петра Вяземского. Леон, а разумеется, и его приятель зашли ко мне с визитом на хоры, и мой шалун, отвесив низкий поклон, возгласил с комическою важностию: "Мама! я и Сергей как нельзя более очарованы видеть вас среди нашего общества" (Ма-man! moi et Serge nous sommes on ne peut plus enchantes de vous voir au beau milieu de notre societe). "Храбрый капитан" Петербурга на словах терпеть не может, а на деле спешит со спектакля на спектакль, с бала на бал, не хуже Александра; но веселится от души, а не является в свет, как его брат, по принуждению. Возвращается поздно, а потом спит до полудня (et dort ensuite la grasse matinee), так что не могу его добудиться... Говорит, что хотя он и не прочь был попировать с друзьями, но никогда не отступал от рыцарской чистоты нравов и во всем прочем, будто бы, непорочен как голубица (pur comme une co-lombe). Все, что знаю, - люблю его вдвое после долговременной разлуки; а мысль о новой сжимает мне сердце.
   Он почти всякий день, если только не на балах, проводит время с Соболевским у Вяземских и восхищается умом, добротою и талантами дочерей князя Петра, не зная, которой из них отдать предпочтение... Намедни, однако, он меня перепугал: вышел во время мороза без теплой шубы, получил лихорадку, а потом, несмотря на пароксизм, полетел танцевать к Вяземским. На другой день ему сделалось хуже. Тогда я ему рекомендовала против лихорадки средство очень неприятное, но верное, на которое Леон согласился с мужеством спартанца: не иметь во рту в продолжение двадцати четырех часов ни крошки, ни капли (pas une miette et pas une goutte). Как рукой сняло...
   О его друге Соболевском не могу тебе не сказать, что я очень им довольна. Он похорошел и, побывав за границей, расстался с медвежьими манерами обитателей северного полюса; Александр говорит, что заграничное путешествие послужило этому господину сущим благодеянием, так что поездка затем Соболевского в Москву, по словам Александра, обошлась без медвежьих манер. Очарованный Европой, Соболевский стал сбивать и "храброго капитана" с толку, доказывая, что европейской войны не будет, а война с горцами - игра, не стоящая свечки. Муlord qu'importe смущал Леона советами пристроиться к какой-нибудь миссии, в Париж, Лондон или Вену, словом туда, где сам побывал. "Капитан" разинул рот, да и съездил к Александру с просьбою похлопотать у кого следует, но Александр объявил, что такие места предоставляются по большой протекции, да и то молодым людям, успевшим себя зарекомендовать дипломатическими способностями так же, как и Леон отличился уже военными. К этому Александр - приношу ему большое спасибо - прибавил: "Если даже получишь желаемое, то с таким несчастным жалованьем, которое заставит тебя голодать, а наших несчастных родителей спрятаться в деревню, ради возможности высылать кое-какие средства жить за границей, где не дешевле здешнего. Пристроить тебя в Петербурге на должность с приличным вознаграждением - другое дело, могу, а за границу - не берусь..." Этим дело и кончилось: Соболевский замолчал, Леон возобновил мечты о Кавказе и, как видишь, танцует без устали, говоря, что он должен предаваться усиленному моциону, так как вообразил, будто бы у него начало водяной. Мнителен не меньше Александра да моего мужа, а между тем не бережет себя".
   К новому 1834 году Пушкин был пожалован в камер-юнкеры и, невзирая на недоброжелательство Бенкендорфа, получил ссуду в размере двадцати тысяч рублей ассигнациями на печатание одобренной государем "Истории Пугачевского бунта" в одной из казенных типографий, по выбору автора. Эту последнюю милость Александр Сергеевич счел блистательной победой над завистниками, распускавшими оскорбительные слухи, что он взялся за нелегкое историческое исследование, очертя голову, будучи-де совершенно неспособен к серьезному труду.
   О первой милости Надежда Осиповна сообщает моей матери от 26 января 1834 года следующее:
   "Известно ли тебе, милая Ольга, что Александр, к большому удовольствию жены, сделан камер-юнкером? Представление ее ко двору в среду, 17-го числа, увенчалось большим успехом. Участвует на всех балах, и о ней везде говорят; на бале у Бобринских император танцевал с Наташей кадриль, а за ужином сидел возле нее. Говорят, на бале в Аничковом дворце моя невестка была поистине очаровательна. Танцевала много, не будучи, на ее счастье, беременной.
   Согласия Александра быть камер-юнкером и не спрашивали. Пожалование для него нечаянность, от которой не может и опомниться. Никогда он этого не желал, а хотел ехать с женой в деревню на несколько месяцев, в надежде сделать экономию; теперь же принужден расходоваться.
   Наташа всегда прекрасна, щегольски одета; везде празднуют ее появление. Возвращается с вечеров в четыре или пять часов утра, обедает в 8 часов вечера; встав же из-за стола, идет переодеваться и опять уезжает.
   (Sais-tu, chere Olga, qu'Alexandre est gentilhomme de la chambre, au grand contentement de Nathalie? Sa presentation a la cour mercredi - le 17 de се mois - a ete couronnee par le plus grand succes. Elle est de tous les bals, on ne parle que d'elle. Au bal des Bobrinski l'Empereur a danse la fran?aise avec elle, et a souper il etait assis aupres d'elle. On dit, qu'au bal du palais Аничков elle a ete vraiment delicieuse. Elle у a danse beaucoup, n'etant pas grosse, heureusement pour elle. On n'a pas demande a Alexandre son consentement pour le faire gentilhomme de la chambre. C'etait une surprise, dont il ne revient pas: jamais il ne Га desire, - lui qui voulait par-tir pour la campagne avec sa femme pour quelques mois, esperant economi-ser, se voit entraine a faire des depenses. Toujouts belle, elegante, fetee partout, Nathalie rentre chaque soir a quatre ou a cinq heures du matin, dine a 8 heures du soir, se leve de table pour faire sa toilette, et repart ensu-ite.)
   Дети Александра прелестны, - пишет бабка от того же числа. - Мальчик хорошеет с часу на час. Маша не изменяется, но слаба; у нее нет до сих пор ни одного зуба и насилу ходит. Напоминает мою маленькую Сонечку, и не думаю, чтобы она долго прожила*. Маленький Сашка большой любимец папаши и всех его приятелей, но мамаша, дедушка и я предпочитаем Машку".
   ______________________
   * Предположение бабки оказалось совершенно ошибочным: Марья Александровна Гартунг поныне, слава Богу, здравствует.
   ______________________
  
   Александр Сергеевич действительно попал в камер-юнкеры недуманно-нежданно, и сюрприз этот большого удовольствия ему на самом деле не доставил. Он увидел, во-первых, не только невозможность ограничить расходы, но и неизбежность новых непомерных издержек, не ограничивавшихся придворным мундиром; на выручку же от продажи "Истории Пугачевского бунта" Пушкин смотрел лишь как на средство погашения долгов. Во-вторых, будучи чувствителен ко всяким прискорбным для его самолюбия намекам, Пушкин считал неловким пародировать в камер-юнкерском мундире, наравне с молодыми людьми (считал он себя в тридцать четыре года пожилым человеком). В-третьих, ставя независимость выше всего, Александр Сергеевич стеснялся официальным присутствием на торжественных выходах, придворных обедах, церемониалах. Высказал он свои мысли и в письме к Наталье Николаевне из Петербурга, весною того же года, сообщая следующее:
   "Третьего дня возвратился я из Царского Села, в пять часов вечера; нашел на своем столе два билета на бал 29 апреля и приглашение явиться на другой день к Литте; я догадался, что он собирается мыть мне голову за то, что я не был у обедни. В самом деле, в тот же вечер узнаю от забежавшего ко мне Жуковского, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камер-юнкеров и что он велел нам это объявить. Литта во дворце толковал с большим жаром, говоря: "И у а сереndant pour messieurs de la cour des regies fixes, des regies fixes"*, на что Нарышкин ему заметил: "Vous vous trompez, c'est pour les demoiselles d'honneur"**. Я извинился письменно. Говорят, что мы будем ходить попарно, как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым и Реймерсом - ни за какие благополучия! J'aime mieux avoir le fouet devant tout le monde, как говорит m-r Jourdain"***. В других письмах Александр Сергеевич иронически называет жену "камер-пажихой".
   ______________________
   * Существуют ведь для господ придворных правила постоянные, правила постоянные.
   ** Ошибаетесь: правила установлены для фрейлин.
   *** Я предпочел бы, чтобы меня высекли при всех (фраза главного лица комедии Мольера "Мещанин во дворянстве").
   ______________________
  
   Над запоздалым камер-юнкерством Пушкина подсмеивались - впрочем, совершенно добродушно, как говорят французы, sans chercher noise (без намерения поссориться (фр.)) - любившие поэта от души Лев Сергеевич, с неизменным своим спутником Соболевским, и князь Петр Андреевич Вяземский. Соболевский, воспевший тогда дядю Льва четверостишием, по случаю невозможности тратиться "храброму капитану" на шампанское:
  
Пушкин Лев Сергеич,
Истый патриот,
Тянет ерофеич
В африканский рот, -
   не пропустил оказии угостить "старшего" двустишием:
  
   Сияй, сияй, о Пушкин камер-юнкер,
   Раззолоченный, как клинкер*.
   ______________________
   * Князь Вяземский пишет в своих воспоминаниях: "Открытие золотой монеты "клюнкер" принадлежит Соболевскому, доказывавшему право существования этой рифмы на камер-юнкер".
   ______________________
  
   Рифма Сергея Александровича чрезвычайно понравилась князю Вяземскому, который ею и воспользовался, письменно приглашая дядю Александра посетить поэта И.П. Мятлева:
   "Надобно быть, - заключает свое письмо Вяземский. - Приезжай сегодня. К тому же Мятлев
  
Любезный родственник, поэт и камергер,
А ты ему родня - поэт и камер-юнкер;
Мы выпьем у него шампанского на клюнкер,
И будут нам стихи на м - й манер"...
  
   Александр Сергеевич, при свидании с моей матерью в следующем, 1835 году, высказал ей все, что он выстрадал со времени своего камер-юнкерства. По словам Ольги Сергеевны, он сделался тогда мучеником. Заботы денежные, уязвленное самолюбие, а также другое, самое мучительное чувство - ревность, - правда, ни на чем не основанная, - не давали ему покоя. Будучи свидетелем блистательных успехов Натальи Николаевны на вечерах большого света, видя ее окруженною толпою великосветских всякого возраста кавалеров, расточающих ей комплименты, дядя Александр расхаживал по бальным залам, из угла в угол, наступая дамам на платья, мужчинам на ноги и делая другие тому подобные неловкости; его бросало то в жар, то в холод. Возвращаясь же домой, он не сообщал жене этих невыразимых мучений, что считал несовместным и с достоинством непорочной, вполне преданной ему Натальи Николаевны, и с своим собственным. Не делился Пушкин испытываемыми тяжелыми чувствами не только с Соболевским и Вяземским, но даже и с естественным другом своим - "храбрым капитаном", опасаясь его болтливости, и только через год высказался сестре. Будучи убежденным, что нет ничего смешнее, как высказывать чувства ревности, тем более ревности, не имеющей под собою твердой почвы, дядя таил в себе снедавшие его муки. Если ко всему вышеизложенному прибавить сознание, что за всяким его шагом и на поэтическом поприще, и в общественном быту следят приставленные к нему непрошенные аргусы, журнальные зоилы, словом, легион врагов явных и тайных, то можно лишь изумляться мужеству, с каким он все это переносил. Между тем, не высказывая никому душевных волнений, Пушкин, к несчастию, обнаруживал, в силу своей восприимчивой натуры, внешним обращением именно то, чем страдал. Скорбь поэта не ускользнула, таким образом, от его личных врагов: они проведали слабую струну его, слабое место его обороны.
   И вот, в том же 1834 году, - так, по крайней мере, полагала моя мать, - обрисовываются первые шаги страшного заговора людей, положивших стереть Александра Сергеевича с лица земли. Низкая подготовительная работа этих союзников относится именно, по словам моей матери, к фатальному для поэта 1834 году. Врагам недоставало только слепого орудия. Таким манекеном оказался, наконец, Дантес-Гекерен, появившийся на сцену летом того же года, о чем вскоре и скажу.
   Но возвращаюсь к событиям и, не забегая вперед, продолжаю извлечения из писем деда и бабки к моей матери.
   "Александр, - пишет бабка от 13 февраля, - непременно хочет ехать в деревню и подать в отпуск, необходимый для его здоровья и кармана (il veut dernander un conge, qui serait on ne peut plus salutaire et pour sa sante, et pour sa poche), а Наташа тоже располагает уехать весною в Яропольцы, где и хочет пробыть до августа. Александр заходит редко, зато присылает нам часто с нянюшкой маленькую Машу; он и Леон очарованы Соболевским и с ним неразлучны, а Соболевский отрастил бороду, что делает его очень смешным, заставляя обращать на него общее внимание, почему и вращается лишь в мужской компании. Из дам принимают его только княгиня Вяземская, княгиня Одоевская и Софья Всеволожская. Напрасно я так расхваливала тебе его манеры, приобретенные за границей. Принялся за старое..."
   "Князь Паскевич здесь, - сообщает от того же числа Сергей Львович, - Александр и Леон ему представились. Обоих обласкал и передал им, что часто тебя видит у своей жены, что ты танцевала с ним мазурку на последнем костюмированном бале и совершенно здорова, за что благодарю Бога. Иван Федорович* пригласил Александра к себе в кабинет, где и говорил с ним о его сочинениях, а потом вышел в гостиную и, пожав руку Леону, который там ожидал конца аудиенции, сказал моему "младшему", что всегда и везде готов ему быть полезным. Леон поступил при этом очень недогадливо. Что бы ему стоило указать фельдмаршалу, где он хочет продолжать свою карьеру, а то поклонился, и больше ничего. Лелька желает если не на Кавказ, то совершить кругосветное путешествие, в ожидании чего путешествует по Невскому проспекту. (Lolka desire - si поп de se trouver au Caucase, - faire le tour du monde; en attendant il fait le tour de la perspective). А на Леона должен тебе пожаловаться: вообрази, сегодня получаю письмо из Варшавы от его кредитора, какого-то Гута. Леон задолжал ему за съестное и выпиваемое**. Заплатить мне за Леона теперь невозможно и, признаюсь, огорчен самым предметом долга (l'objet et la nature de cette dette me fait mal). Леону я ни слова, но сообщил все Александру. Он меня успокоил, говоря, что дело это возьмет на себя".
   ______________________
   * Имя и отчество написано по-русски.
   ** Последняя фраза по-русски.
   ______________________
  
   О болезни Натальи Николаевны бабка от 9 марта сообщает:
   "Масляница завершилась блистательным балом во дворце. Никогда еще, насколько помню, здесь не встречали так шумно Великий пост; устали все наши красавицы (toutes nos belles dames sont harassees de fatigue). Наташа в воскресенье, на последнем бале во дворце, после двух туров мазурки, почувствовала себя очень дурно и, только что успела удалиться в кабинет императрицы, подверглась сильным болям и, приехав домой, выкинула. И вот она в постели после зимних увеселений. Я же говорила, что она беременна, но ее тетка утверждала противное. Теперь и удивляется, что правда была на моей стороне. Наташа на этот раз не страдала недугами, неразлучными с беременностью, и вот почему не верила, что находится в таком положении, и далеко не радуется этому случаю. Александр растерян так, как никогда не бывал. (Nathalie, se trouvant au dernier bal au palais, qui avait lieu di-manche, s'est trouvee mal apres deux tours de mazourka; a peine a-t-elle eu le temps de se retirer dans le cabinet de lTmperatrice; elle a senti des douleurs si fortes, qu'en rentrant a la maison, elle a fait une fausse cou-che. La voila au lit apres les amusements d'hiver, etant enceinte de deux mois; j'avais beau dire qu'elle l'etait, mais sa tante soutenait le contraire; maintenant elle est etonnee que j'avais raison. Nathalie n'a pas eu cette fois-ci ces malaises, qu'on eprouve ordinairement dans les grossesses; voila pourquoi elle n'a pas voulu croire, qu'elle etait enceinte. Elle est bien loin de ce rejouir de cet accident. Alexandre est plus distrait que jamais.) He могу говорить ему и о твоей беременности до поры до времени. Зачем умножать его беспокойства? А о твоей беременности сообщили мне наши милые тригорские соседки; они, т. е. Нетти Вульф и сестра ее Вревская, приехали сюда посмотреть на масляницу и гостят у нас. Узнали о твоем положении от Бутурлина и Аничкова, с которыми встретились".
   О болезни Натальи Николаевны дядя в апреле того же года сообщает Нащокину:
   "Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами: на маслянице танцевали уже два раза в день. Наконец, настало последнее воскресенье перед Великим постом. Думаю, слава Богу, балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю - с нею делается дурно; я увожу ее, и она, приехав домой, выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить), слава Богу, здорова и едет на днях в калужскую деревню к сестрам, которые ужасно страдают от капризов моей тещи".
   "Сегодня Александр был у нас, - сообщает Сергей Львович, - и очень обрадовался провести пару часов (une couple d'heures) с нашими милыми гостями, обитательницами дорогого его сердцу Тригорского, но душевно сожалел об отсутствии Алексея Вульфа, который кутит в Три-горском вместе с Сердобиным и Шенигом. Александр мне сказал, что Наташе лучше, но дело еще не кончено. (Alexandre m'a dit, que Nathalie va mieux, mais ce n'est pas entierement fini.)
   Александр доволен, что его жена расстанется с балами и уедет отсюда на шесть месяцев, лишь только поправится. Он желает тоже расстаться с Петербургом, но говорит, что это невозможно, так как долговременному пребыванию в деревне мешают и его камер-юнкерство, и визиты по архивам. Подавать же в отставку считает тоже невозможным после оказанного ему высочайшего внимания.
   Болезнь Наташи очень его перепугала, Сашка осунулся, а Леон, который его любит так, как никто, не может смотреть на брата без слез".
   И, действительно, дядя Лев, хотя и напускал на себя философское равнодушие, вникал как нельзя более в положение обожаемого им брата, перед всяким словом которого преклонялся. Мать мне сообщила, что дядя Лев, после того как долг Гуту сделался известным, сказал брату-поэту: "Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Не стою твоих хлопот; сам расправлюсь, а тебя прошу не платить за меня ни копейки. Иначе меня обидишь..."
   Процесс с Гутом кончился, однако, при содействии Александра Сергеевича, но дядя Лев не остался в долгу и уплатил брату причитавшуюся сумму.
   "Александр остается в городе на неопределенное время, - пишет Сергей Львович от 6 апреля, - а Наташа уезжает на будущей неделе. Болезнь ее не оставила по себе следов, и Александр напрасно тревожится; он весь - страдание. Вчера его видел; говорит, что жизнь ему как нельзя более надоела. Зато "храбрый капитан" не унывает. К большому нашему прискорбию, Леон подал, нас не спрашивая, прошение определиться на Кавказ; желает служить под начальством своего приятеля Розена. Мне это больно: опять мне, старику, только что обрадовавшемуся желанным свиданием с Леоном, суждено с ним разлучиться, а, может быть, разлучиться навеки! Но покоряюсь воле Провидения! Александр - отрезанный кусок для нас*, ты далеко... нечего сказать, весело нам!..
   ______________________
   * Эта фраза по-русски.
   ______________________
  
   Боже мой! чем бы я ни пожертвовал, чтобы опять быть с тобою! Но, к моему большому горю, нет у меня средств на поездку в Варшаву! Приехать же тебе к нам, при твоем положении, теперь невозможно. Зачем, Боже мой, ты так далеко от нас?! Но Бог милостив; быть может, приедешь к нам к тому времени, когда тебе суждено будет увидеть кровь от твоей крови - младенца, за которого и я готов пожертвовать моею кровью! А как мы были бы счастливы благословить этого бедного младенца!.."
   (Mais Dieu est la bonte meme; peut etre tu viendras chez nous, vers l'heure supreme, quand tu verras le sang de ton sang - ton enfant, pour le-quel je serai pret a verser la derniere goutte de mon sang! Et comme nous serions heureux de benir ce pauvre enfant!)
   "Наташа располагала выехать в Москву, - сообщает Надежда Осиповна от 9 апреля, - но простудилась и раньше четырех дней не тронется. Опасались жабы (elle a manque d'avoir une esquinencie); слава Богу, захватили вовремя, так что и мнительный Александр успокоился. Отправляет одну с детьми, проклиная Петербург, и говорит - отслужит молебен (qu'il chantera un Те Deum), когда будет уверен, что Наташа избавилась от балов да спектаклей. Вполне его понимаю. Затем скажу пару слов и о себе, но не тревожься, милая Оля. Если бы я заболела серьезно, не могла бы писать тебе пространное письмо. Дело в том, что Петербург и меня наказал простудой, а простудилась после того, когда по моей неосторожности очутилась на хорах во дворце, о чем тебе писала. Страдала всю прошлую неделю лихорадкой; она прошла, но затем обнаружилось страдание печени. Как уверяет Спасский, которого, знаешь, это болезнь хроническая; пожелтела я как лимон, аппетит и сон уничтожился; но теперь чувствую себя гораздо лучше. Нева разошлась, погода прелестная, а после отъезда Наташи мы тоже здесь не останемся.
   Александр упрям. Если не может ехать с Наташей в Яропольцы, то почему же не послушаться нас и не отлучиться из Петербурга недельки на две отдохнуть в Михайловском? Петербург ведь оттуда недалеко..."
   Болезнь бабки оказалась гораздо серьезнее, чем она предполагала, и через два года свела ее в могилу.
   14 апреля 1834 года Наталья Николаевна уехала к родным с обоими детьми, а дядя оставался до половины августа в северной столице.
  

XXXV

   В половине апреля 1834 года Пушкин расстался на несколько месяцев с женою: Наталья Николаевна уехала с малолетними дочерью и сыном из Петербурга в калужские имения Гончаровых - Полотняный Завод и Ярополец, а дядя Александр оставался в северной столице до августа.
   Привожу следующие места из писем деда и бабки к Ольге Сергеевне за несколько дней до этого времени:
   "Александр, - пишет Надежда Осиповна от 10 апреля, - сейчас меня посетил, поручил крепко тебя обнять и сказать тебе, что он сильно беспокоится на твой счет, так как опять услышал, будто бы у вас в Варшаве какая-то эпидемия; просит тебя не вверяться докторам, которые обошлись с тобой и в Варшаве не лучше петербургского эскулапа Иванова. Продолжай над ними смеяться, как смеешься в последнем письме; это письмо я ему прочитала, и он не замедлил приветствовать твои строки гомерическим смехом, называя их презабавными (j'ai fait la lecture de cette lette а Саша, qui n'a pas manque d'ac-cueillir tes ligner par un rire vraiment homerique, en les qualifiant d'im-payables). Но, несмотря на гомерический смех, сын был в ужасном расположении духа (II etait d'une hummeur atroce). Его жена после выкидыша страдала жабой, чрезвычайно похудела, и он решился ее отправить на все лето в деревню; говорит, что деревня - ее одно спасение; окрестности же Петербурга - тот же Петербург, с теми же выездами, спектаклями и танцами, следовательно та же анормальная жизнь.
   Невестка берет обоих деток (ses deux poupons), Машу и Сашу; а рыжим Сашей Александр очарован (et quand a Sacha, son petit rousseau, Alexandre en est vraiment enchanti); говорит, что будет о нем всего более тосковать. Всегда присутствует, как маленького одевают, кладут в кроватку, убаюкивают, прислушивается к его дыханию; уходя, три раза его перекрестит, поцелует в лобик и долго стоит в детской, им любуясь. Впрочем, Александр и девочку ласкает исправно; жаль, что Маша очень еще слаба; ходит с большим трудом и не говорит.
   Наташа, прежде нежели быть в Яропольцах, проведет неделю, может быть и больше, в Москве. Александр отсюда тронется едва ли раньше сентября, а поехать ему в Болдино необходимо и для своих, и для наших дел, но не может этого сделать прежде, нежели окончит записки в архиве. Как бы ни было, в Петербурге летом ему трудно будет работать при жаре и грустно вдали от жены и детей. Леон бредит Тифлисом, а папа и я уедем в Михайловское; Вяземские едут за границу, так что летом у Александра останется один Соболевский, с которым он и теперь неразлучен. Говорит, ему гораздо полезнее общество этого медведя, чем рысканье по гостиным. С этим, пожалуй, и я согласна, но, будь сказано между нами, какую существенную пользу может поднести (offrir) Александру Сергей Соболевский? Сашка и без него рифмы отыщет. Что между ними общего? Разве попробует учить Александра бороду носить, да и ту отращивать сыну не позволит ни служба, ни положение в свете. Борода делает Соболевского смешным донельзя, привлекая на него все взгляды (Cette barbe rend Sobolefsky on ne peut plus ridicule, et attire sur lui tous les regards), о чем, если не ошибаюсь, тебе уже писала. Впрочем, Соболевского я ставлю гораздо выше другого приятеля Z. Этот уже положительно ни на что не похож; благо его в Петербурге нет.
   Дело прошлое, - продолжает Надежда Осиповна, - но я страшно боялась одно время за здоровье Наташи. Об опасениях на ее счет бедного Александра и говорить не стоит: сам едва от беспокойства не слег и сетовал на зимние выезды жены. Говорил, если бы не злополучные балы, никакая болезнь Наташи и не коснулась. Умоляет и тебя беречься. Знает, что осенью, по моему расчету в октябре, ты должна сделаться матерью. Ехать мне к тебе в Варшаву едва ли будет возможно, а как бы мне желалось к тому времени находиться при тебе! Сама бы за тобой ухаживала и первая благословила бы ребенка. Все это высказала я Александру, и знаешь, какая у него блеснула мысль? Приехать тебе в июле или начале августа к нам, в наше Михайловское. Доедешь до Острова, куда и вышлем тебе экипаж, а в Пскове живет очень хороший врач Бернар - не то что варшавские коновалы. Псков от нас недалеко; в Пскове проживает и знакомая ему искусная повивальная бабка... и ее пригласим, а я буду твоей безотлучной сиделкой. Подумай об этом! Александр, кроме того, сказал, что если возьмет продолжительный отпуск, то съездит повидаться с тобой в Варшаве; ни разу там не был. Вместе бы и приехали!
   Александру я пересказала о подвигах в Варшаве неблагодарного пьяницы Проньки. Все это Александра возмутило до крайности; говорит, что ему лоб забреет и что Пронька не стоит всех ваших хлопот".
   "Милая Оля, - пишет Сергей Львович на другой день, от 11 апреля, - здоровье мама, слава Богу, поправляется, но болезнь могла принять серьезный оборот, тем более, что, не говоря мне ничего, мама продолжала выезжать. Но в конце концов она не могла уже долее таиться и сообщила свое желание пригласить Спасского. Александр советовал ей обратиться именно к Спасскому, в которого он верит, как в Бога. Хотя я докторам верю почти так же, как покойный Мольер, - все эти господа на один покрой (tous ces messieurs sont de la meme trempe), но невозможно ставить Спасского на одну доску с прочими эскулапами: очень помог твоей матери, а стало быть и мне.
   Твой приезд к нам в Михайловское, - продолжает дед, - был бы для меня так желателен, что боюсь о нем и мечтать. Александр, как мама тебе писала, собирается, после побывки в Болдине, лишить твоего присутствия дурацкую, как выражается, Польшу, и лишить по крайней мере на несколько месяцев, да привезти тебя из Варшавы в наше милое Михайловское. Посмотреть Варшаву ему не мешает. Какие-то польские паны, тысячу извинений за весьма плохой каламбур (quelques pans polonais, mille pardons pour l'archi-mauvais calembourg)*, протрубили ему будто бы Варшава - Париж в миниатюре, куда после Варшавы и ездить не стоит. Александр панам не верит, после моих рассказов о Варшаве, где я сам был, правда лет уже двадцать с чем-то; не верит он им в особенности после твоих писем, где говоришь о кривых улицах с грязными ручьями по обеим сторонам и грязном жидовском населении, но хочет сам убедиться, насколько паны врут; а одного из них Александр попотчевал на днях острым словцом. Этот пан, замечу, понимающий по-русски, сказал ему: "Tous les "ska" sont belles, et tous les "ski" sont braves!" (Все ска красавицы, а все с к и храбры), указывая на окончание большей части польских фамилий. Александр улыбнулся и отвечал ему уже по-русски (et lui a riposte en russe): "Вот и выходят "ска - зки"".
   ______________________
   * Тут действительно французская игра слов: pan значит "сатир", во множественном: pans - сатиры.
   ______________________
  
   Говоря о Варшаве, не могу умолчать о Леоне и не спросить тебя, каким образом он ухитрился сделать столько долгов. Ведь в карты не играет, чужд разврата, ведет себя безукоризненно; неужели все пошло на угощения мнимых друзей? Платить варшавские долги Леона я не в состоянии: много других у нас расходов; хотел уплачивать по частям долг его Гуту, но рассудил, что другие кредиторы Леона поведут в таком случае на меня штурм. К счастию, храброго капитана выручил из беды знаменитый поэт: Александр изъявил готовность заплатить за брата лично, если поедет к тебе в Варшаву, а если поездка не состоится, то вышлет адресатам, что следует.
   Леону едва ли скоро удастся перебраться на кавказскую службу. Хотя прошение он и подал, но прежде поездки в Тифлис должен ожидать из Варшавы каких-то бумаг. Пока останется здесь".
   "Опять пожалуюсь тебе, - приписывает бабка, - на демона-искусителя Соболевского (de nouveau je te ferai mes plaintes contre ce demon-tentateur de Sobolefski), который развратил Леона: по его совету, храброму капитану пришла фантазия носить несколько недель сряду бороду, что было ужасно: Леон сделался похожим на Черномора из "Руслана и Людмилы"; к счастию, по милости других приятелей, в особенности после насмешек княжны Вяземской, выбрился, и... слава Богу!"
   (Le vaillant capitaine a eu, d'apres le conseil de Sobolefsky, la fantaisie de se faire croitre la barbe pendant quelques semaines. C'etait une horreur! il avait l'air de "Черномор" dans "Руслан и Людмила"; mais grace a ses amis, et surtout a la princesse Viazemsky, qui s'en est moquee, il s'est fait la barbe avant hier, pour paraitre plus joli garcon a ses yeux, et... Dieu soit loue!)
   Приводя последние строки бабки, не могу не заметить, что Надежда Осиповна питала особенную антипатию к усам, а главное к бороде, считая эти украшения признаком самого дурного тона. С усами дяди Льва она должна была помириться, он служил в кавалерии, но не могла помириться с вышедшим в начале тридцатых годов разрешением носить усы пехоте и кирасирским полкам. Домашней прислуге Надежда Осиповна позволяла отращивать одни лишь бакенбарды. Кроме "бородачей", бабка относилась неблагоприятно и к курильщикам. "Бородачи и курильщики рождают во мне тошноту (les barbus et les fumeurs me don-nent des nausees), - говорила она Ольге Сергеевне, - и удивляюсь, почему "бородачи" решаются стричь ногти, а "курильщики" - полоскать рот?"
   Дядя Лев, страстный курильщик, чувствовал себя не совсем поэтому ловко в присутствии матери, когда должен был, по ее желанию, засиживаться у нее в гостиной. Сергей же Львович, до кончины Надежды Осиповны, курил секретно.
   "...Наташа, - пишет между прочим бабка от 25 апреля, - уехала более недели в Москву с обоими детьми. Александр хотя и решился ее отпустить, что сделал скрепя сердце (се qu'il a fait a contre-coeur), но признался, что при разлуке с семейством не мог удержаться от слез и что его осаждают черные мысли (il m'a dit qu'il est obsede par des idees noires). Я ему отвечала, что это пустые причуды, но едва ли его утешила. (J'avais beau dire que ce sont des lubies, mais je mets en doute l'efficacite de mes consolations.) Впрочем, у нас на праздниках он был почти весел. Заутреню и обедню (les matines et la messe de minu-it) я слушала в Конюшенной церкви*. Во второй день праздника, кроме Леона, - он живет у нас, - мы увидели в скромном нашем жилище Александра. Он привел Соболевского, и mylord qu'importe смеялся, по своему обыкновению, над половиной вселенной (selon ses habitudes, mylord qu'importe n'a pas manque de tourner en ridicule la moitie de l'univers)..."
   ______________________
   * В этой самой церкви отпевали, три года спустя, тело убитого дяди.
   ______________________
  
   "Совершеннолетие наследника, - пишет от того же числа Сергей Львович, - отпраздновали самым торжественным образом. Много больших наград. Александр мне объявил, а Плетнев подтвердил, что Жуковский (я на него сердит - не кажет уже давно к нам носа) получил пожизненную аренду в три тысячи рублей серебром, что составляет более десяти тысяч. (Alexandre m'a communique, et Pletneff m'a affirme, que Joucofsky - je suis bien fache contre lui: voila depuis des siecles qu'il ne montre son nez chez nous - a recu une arende a vie de trois mille argent blanc; cela fait plus de dix mille.) Конечно, Жуковский остался очень доволен. Зато мы нашими денежными обстоятельствами, не скрою от тебя, милая Оля, как нельзя больше недовольны. Не знаю, как обернуться. Долг за имение внесу, но что же будет дальше? Посоветуюсь с Александром, пока он еще не уехал. К кому же мне обратиться, как не к нему?"
   И действительно, материальное положение стариков было весьма плохо. Об этом, а также и о своей незавидной обстановке отец мой писал своей матери, Луизе Матвеевне (на французском языке), 19 апреля 1834 года следующее:
   "Получая весьма скудное жалованье, я, как вам известно, не мог жить больше в Петербурге. Отказавшись от света, я должен был оставить Петербург и искать другого места, чтобы содержать себя жалованьем и не делать долгов. Случай забросил меня в Варшаву. Жалованье мое, правда, увеличилось, но житье здесь несравненно дороже. Довольно сказать, что обыкновенные цены на провизию гораздо выше тех, какие у вас были в Екатеринославе в голодное время. Три четверти моего жалованья идут на стол, на содержание вольных людей (ибо, кроме лакея и горничной, у меня нет крепостных) и на содержание дома. Остальной четверти едва достаточно для одежды и непредвиденных расходов. Круг знакомства нашего хотя и тесен, но жене необходимо бывать в доме светлейших, а от частых приглашений княгини Елизаветы Алексеевны отказаться просто невозможно.
   Должность, мною занимаемая, такого рода, что я должен иногда бывать там, где совсем не хочется, и держать пару лошадей, которых давно бы продал. Словом, жалованья мало, а долгов боюсь хуже огня. Случилось мне раза два быть представленным к награде: вместо чинов и крестов взял деньги; и вперед сделаю то же. Вот я бы и за выслугу лет отказался от чина, но делать нечего - дали, и я должен внести за повышение месячное жалованье, т. е. оставаться целый месяц без гроша. Такие случаи бывают нередки; к тому же всякий неожиданный расход, как, например, плата докторам - что уже несколько раз здесь случалось, - уничтожает вдруг все расчеты и запасные деньги. Скоро буду отцом, а для ребенка надо и то, и другое, плохо очень, очень плохо! Старики Пушкины, не знаю, помогут ли нам. Имение их, по числу душ (около тысячи двухсот) хотя и значительное, расстроено донельзя: участь его зависит от распоряжений шурина моего Александра Сергеевича, вступившего в управление оным. Авось поставит в рамки управляющего... (peut etre mettra-t'il en registre le nouvel intendant...) С начала моей женитьбы тесть обещал давать по четыре тысячи в год, но первые два года дал только по две тысячи, в следующие меньше, а в последний почти ровно ничего.
   Родители жены приглашают ее к себе в августе в Михайловское; она изъявила согласие и написала им об этом. Поедет вместе с Александром Сергеевичем - он хочет навестить нас в Варшаве, - а на худой конец тронется отсюда одна, так как ни за что в этом году не могу отлучиться".
   До отъезда деда и бабки в Михайловское Александр Сергеевич посещал их довольно часто.
   "Александр, - пишет бабка от 9 мая, - у нас почти всякий день, да и не мудрено: с кем отведет душу, а с нами говорит нараспашку. Без жены и детей ему тоска в огромной, пустой квартире. Очень просит тебя писать ему на Пантелеймонскую, в дом Оливье; уверяет, что твои строки прочтет с наслаждением и умилением. Хотел писать твоему мужу деловое письмо, но не знаю, напишет ли? По утрам очень занят и жалуется на тяжелый труд и беспокойства всякого рода (il a beau-coup de tracas de toute sorte). После работы, перед тем, чтобы отобедать у Дюмэ с бородачом Соболевским, Александр ходит отдыхать в Летний сад, где и прогуливается с своей Эрминией. Такое постоянство молодой особы выдержит всякие испытания, и твой брат в этом отношении очень смешон. (Apres avoir fini son travail, et avant d'avaler un morceau chez Dume avec son barbu de Sobolefsky, Alexandre va se distraire au jar-din d'Ete, ou il se promene avec son Herminie; cette Constance de la jeune personne est a toute epreuve, et ton frere est fort drole sous ce rapport.)"
   Фамилия этой особы мне неизвестна. О прогулках же в Летний сад и свиданиях с Соболевским дядя Александр пишет Наталье Николаевне от 11 июня:
   "...Нашла, за что браниться! За Летний сад и за Соболевского! Да ведь Летний сад мой огород. Я, вставши от сна, иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. А Соболевский? Соболевский сам по себе, а я сам по себе. Он спекуляции творит свои, а я свои. Моя спекуляция - удрать к тебе в деревню..."
   "Жена Александра, - продолжает бабка, - нам сообщает о своем свидании "со святым семейством", - нашими родными Сонцовыми. И твоя тетка, и твой дядя, и твои кузины приняли Наташу и ее сестер как благословенный хлеб (elle les ont recxies comme du pain beni); а Наташа была на двух балах с сестрами - у княгини Голицыной и в собрании, где много танцевала. Александр, прочитав это место ее письма, сделал свою гримасу, когда чем-нибудь недоволен, подергивая губами, и сказал: "Опять за прежнее, ну да Бог с ней!"
   От него теперь зависит наш отъезд в Михайловское. Все к отъезду готово, кроме денег, которые Александр обещал доставить нам на дорогу, о чем и переписывается с управляющим; если же ему не удастся получить денег из Болдина через неделю, то постарается снабдить нас ожидаемой суммой за свои труды, но времени определить не может. Между тем весна здесь вступила совершенно в свои права. Деревья, правда, еще не оделись зеленью, нет и моих любимых желтеньких цветочков на изумрудной травке, но природа дышит воскресением. Жду не дождусь минуты, когда Александр скажет: "Поезжайте в Михайловское, и Бог с вами!" (Partez pour Михайловское и que le bon Dieu Vous benisse.)
   Многие из наших знакомых разъехались - кто в Царское, кто в Петергоф, кто и поближе - на Острова и на Черную речку, где устроена великолепная галерея для пользующихся минеральными водами. Кто остался в городе - спешит в Летний сад. Завтра назначен большой военный парад на Марсовом поле. Живем оттуда в десяти шагах и наслаждаемся уже три дня сряду звуками флейт и барабанов. Скажу, кстати, что 29-го числа прошлого месяца Александр присутствовал, в качестве камер-юнкера, на большом торжестве: петербургское дворянство давало большой официальный бал в доме Д.Л. Нарышкина, удостоенный присутствия Государя. Бал закончился фейерверком и великолепной иллюминацией. Плававшие по Неве яхты и лодки с разноцветными фонарями, песни гребцов, словом, вся обстановка праздника, при поэтической весенней ночи, меня очаровала, и я вообразила себе, что живу не в Петербурге, а в

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 314 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа