Главная » Книги

Бунин Иван Алексеевич - Устами Буниных. Том 1

Бунин Иван Алексеевич - Устами Буниных. Том 1


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


Устами Буниных

  
   Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы,
   под редакцией Милицы Грин. В трех томах. Том I
   ПОСЕВ
   (с) Possev-Verlag, V. Gorachek К. Gk, 1977
   Scan ImWerden
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

Содержание

   Предисловие
  
   Часть первая "До перелома"
   Часть вторая. "Одесса"
  
   Примечания
   Указатель имен
  

Предисловие

   "Вещи и дела, аще не написанние бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написанние же яко одушевленние..." Этой цитатой начинает Бунин свою "Жизнь Арсеньева". Эти слова хочется мне поставить эпиграфом к изданию дневников Буниных.
   Объединить выдержки из дневников Ивана Алексеевича и Веры Николаевны я решила по многим причинам. Мне это кажется желательным с литературной точки зрения - пробелы в дневниках одного заполняются другим и получается связное повествование. При этом манера записей Веры Николаевны, естественно, отличается от манеры Ивана Алексеевича, оттеняет его записи и это придает живость рассказу. Да и внимание обоих обращено на разные стороны жизни. Но главное, что побудило меня объединить записи обоих Буниных, - это убеждение, что такое единение символично.
   Я глубоко убеждена, что страстный, горячий Бунин, несмотря на свои многие увлечения, несмотря на свои сложные отношения с недавно умершей Галиной Николаевной Кузнецовой, прожившей у Буниных многие годы, по-настоящему любил одну только Веру Николаевну. Еще не пришло время о многом говорить и публиковать некоторые документы интимного характера, имеющиеся в архиве, но, познакомившись с ними, я пришла к убеждению, что Иван Алексеевич никогда не переставал истинно любить Веру Николаевну и, несмотря на часто жестокое к ней отношение, совсем по-детски от нее зависел. А Вера Николаевна обладала редким даром Любви - Ивану Алексеевичу она посвятила всю свою жизнь, была его ангелом-хранителем, страдалицей, способной во имя любви на непостижимые уму жертвы. Любовь ее распространялась и на окружающих ее людей. Как сына, она любила Леонида Федоровича Зурова, превозмогла себя и от души полюбила Галину Кузнецову, всем сердцем была привязана к Олечке Жировой.
   Редактируя дневники, я старалась соблюдать текучесть повествования и избегать повторений. Странным образом, в те периоды, когда много записывала Вера Николаевна, мало записей делал Иван Алексеевич и наоборот. При этом многие дневники Бунин сам уничтожил. Вероятно, не хотел, чтобы копались в его личных делах, а может быть, считал записи неинтересными. Есть периоды долгого молчания и у Веры Николаевны - годы особенно тяжелых личных переживаний. В основном же она строго относилась к добровольно взятой на себя обязанности летописца, заносящего в тетрадь все, что касается жизни ее великого мужа.
   Первая часть, "До перелома", начинается юношескими записями Бунина и кончается отъездом из родных мест после революции. Помимо дневниковых записей Ивана Алексеевича, в нее входят отрывки из разбросанных по журналам воспоминаний Веры Николаевны и выдержки из ее ставшей библиографической редкостью книги "Жизнь Бунина", как и важные для биографии Бунина выписки из его писем художнику П. Нилусу, письма Веры Николаевны родным с Цейлона и другие материалы.
   Эта часть раскрывает облик Бунина-художника, его метод собирания материала, знакомит с его взглядами на народ, на современную литературу, на его отношение к происходящим событиям. Зоркость и наблюдательность его поразительные. Это в особенности справедливо в отношении к природе. Природа для него всегда была существенной частью жизни и неслучайно скажет он потом: "Нет... никакой отдельной от нас природы... каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни". Некоторые из его записей этого времени по своей тонкости и художественности принадлежат к лучшим страницам его творчества.
   Жадный до впечатлений, Бунин много путешествовал, чем объясняется необычная ширина географического диапазона в его творчестве. Он хорошо знал не только Россию и Европу, вместе с Верой Николаевной они побывали и в Сирии, и в Палестине, и на Цейлоне. Неоднократно месяцами жили на Капри (где ежедневно встречались с Горьким).
   Октябрьская революция решила судьбу Бунина. С самого начала его отношение к происходящим событиям было резко отрицательное. При этом определялось оно не одними только политическими причинами. Бунин болел сердцем, видя, что разрушается традиционная Русь, что порывается связь с прошлым. Но главное, что возмущало и вызывало отвращение, это - хамство, грубость, насилие, выплывшие наружу вместе с революцией. Его коробил язык газет, вечные плакаты, воззвания, ложь, его возмущало вызывающее поведение толпы. С такими взглядами, да еще при страстности Бунина, оставаться в большевистской России было немыслимо.
   Вторая часть, "Одесса", написана главным образом пером Веры Николаевны. Живо и непосредственно передает она атмосферу послереволюционного времени, переход Одессы из рук в руки, слухи, надежды, разочарования, бытовые детали. Сильное впечатление остается от ее талантливых зарисовок людей - писателей, журналистов и других. С большой любовью писала она о Валентине Катаеве, впоследствии отплатившем ей полным сарказма портретом в "Траве забвения". Детально и живо представлен поэт Максимилиан Волошин, яркими штрихами нарисован искусствовед проф. Кондаков, интересен литературовед Овсянико-Куликовский. Для Веры Николаевны вообще характерна доброжелательность, способность увидеть хорошее в людях, не переходящая, однако, в наивность. Эта черта особенно выделяется в контрасте с записями Ивана Алексеевича этого периода, полными нервного напряжения и ярости. Эти его записи, сохранившиеся в оригинале, написанные на пожелтевших от времени листках, послужили основой созданных уже в эмиграции "Окаянных дней".
   Третья часть, "За рубежом", - это Франция, эмигрантская жизнь до получения мирового признания - Нобелевской премии по литературе (1933 г.). Постепенно исчезают надежды на возвращение в Россию, начинается тяжелая эмигрантская жизнь с ее заботами о хлебе насущном. Бунины живут интересами культуры, стоят в центре русского Парижа, встречаются с видными представителями общественности и литературы. Вера Николаевна дает тонкие портреты Зинаиды Гиппиус, Мережковского, П. Струве и многих других.
   Жизнь Буниных проходит на людях. Иван Алексеевич жаждет собеседников, тяготится одиночеством. Ему нужны впечатления, необходимо окружение. Вот почему они всегда живут у других, как жили в России, или с другими. Вот почему они обрекли себя на бездомность. Вера Николаевна, несмотря на свойственную ей общительность, иногда тяготится тем, что не может быть одна с Иваном Алексеевичем, даже несколько ревнует его. Если в России они постоянно были окружены родственниками Бунина (особенно он любил гулять и беседовать со своим племянником талантливым Н. Пушешниковым), то во Франции с ними постоянно друзья, знакомые - люди общих интересов, но не всегда общих взглядов. Даже на отдых Бунины ездят не одни - так, два лета подряд они проводят с Мережковскими. Ведутся разговоры на общественные и литературные темы, а главное - говорится о прошлом и настоящем России.
   Тяжело переживает Бунин смерть любимого старшего брата, Юлия Алексеевича, скорбит Вера Николаевна по оставшейся в Москве семье. Но жизнь течет своим чередом - писательские вечера, встречи, обеды, приемы, Куприн, А. Толстой, Карташев, Цетлины, Фондаминский, Алданов, приезд Художественного театра, Станиславский, Книппер, Качалов и многие, многие другие.
   Вероятно, из-за некоторой саркастичности Бунина о нем сложилось представление, как об эгоисте, человеке высокого о себе мнения. Цену себе Иван Алексеевич, действительно, знал, хотя и тут была доля ущемленности, но называть его эгоистом - несправедливо. Дневники свидетельствуют о его доброте, желании помочь людям (чем, однако, он никогда не хвастался) - так хлопочет он о визе И. А. Шмелеву, заботится о других писателях, вызывает к себе начинающего писать Леонида Зурова, покровительствует молодой поэтессе Галине Кузнецовой. О Вере Николаевне и говорить нечего - жизнь ее проходит в заботах о других, хлопотах по устройству вечеров писателей, продаже билетов, сборе денег.
   Начиная с 1923 года, Бунины летом живут в Грассе, зимой ездят в Париж. С 1925 года их "домом" становится вилла "Бельведэр", ставшая небольшим русским культурным центром. Они окружены писателями, общественными деятелями, "бывшими" людьми. Ведется напряженная жизнь, полная культурных интересов. Для Бунина это период творческого подъема - создается "Жизнь Арсеньева". Для Веры Николаевны это время тяжелых переживаний, на которые она только намекает. (Это время сближения Бунина с Галиной Кузнецовой.) Думается, что эти переживания, как и серьезная операция вызывают внутренний перелом в Вере Николаевне, в результате которого всё растет духовность.
   В конце двадцатых годов начинается ежегодное мучительное ожидание решения Нобелевского комитета и ежегодное разочарование с возвратом к вопросу - на что жить? Наконец, 9 ноября 1933 года извещение по телефону из Стокгольма, что премия по литературе присуждена Бунину. С этого момента "всё смешалось в доме Облонских". Париж, приемы, чествования, сутолока. Стокгольм, получение премии, король, ордена, ленты, светлые туалеты дам, дипломаты - как вся эта сказочная атмосфера непохожа на бедное существование в Грассе. Иван Алексеевич, первый из русских писателей удостоившийся премии, в опьянении славой. Вера Николаевна, только что узнавшая о самоубийстве любимого брата в Москве, предчувствует недоброе.
   Последняя часть, "На исходе" - это период подведения итогов. Жизнь, после получения премии, идет всё вниз и вниз. Деньги скоро растрачены (пошли не только на себя, но и на помощь другим писателям, о чем рассказывал мне покойный Борис Константинович Зайцев). Не стал Бунин и русским "культурным послом" в Европе, чего от него ждали и на что надеялись его друзья {См. мою публикацию писем М. Алданова Буниным, "Новый журнал", No 81, 1965.}. Домашняя жизнь еще большее усложнилась. Галина Николаевна подружилась с сестрой Ф. Степуна, Маргаритой, которая тоже поселилась у Буниных. Иван Алексеевич чувствовал себя обойденным. Публичные выступления, банкеты, кроме мучений и минимального заработка, ничего не приносили. Страшила приближающаяся старость. Забвения Бунин искал в вине.
   Вера Николаевна устала, истомилась. А тут приближалась война. За время войны Бунин регулярно ведет дневник, следит за военными событиями, делает выписки из газет, скорбит о судьбе Франции. Но природа по-прежнему привлекает его - вид на Эстерель, звездное небо, погода. Жизнь становится все тяжелее и тяжелее, еды все меньше и меньшее. Вино, а потом раскаяние, сознание, что надо переменить жизнь, не пить - но потом опять вино. Болезни, жалобы на одиночество. И бесконечно страшит старость, приближение смерти.
   Тяжело переживает Бунин победы немцев в России, ежедневно отмечая новости с фронта, душой болеет за родные места. Затем, когда положение дел в России меняется, чувства у Бунина сложные - русские победы и радуют и вызывают горечь, прилив негодования. "Хотят, чтобы я любил Россию, столица которой - Ленинград, Нижний - Горький, Тверь - Калинин - по имени ничтожеств, типа метранпажа захолустной типографии! Балаган".
   После занятия южного побережья американцами Бунина возмущает атмосфера в русской колонии: "Русские все стали вдруг краснее красного. У одних страх, у других холопство, у третьих "стадность"".
   В августе 1945 года, распростившись навсегда с Грассом, Бунины возвращаются в Париж. Но и здесь мало радости. "Почти у всех траур, у некоторых трагический", записывает Вера Николаевна. Умерла З. Н. Гиппиус, скончался М. О. Цетлин.
   В июне 1946 года выходит указ Президиума Верховного совета СССР о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской Империи. В русской колонии переполох, многие решают вернуться в Россию. Трудно себе представить, чтобы Бунин, при его взглядах, мог серьезно думать о возвращении, но домой тянуло и общее волнение передалось. А его смущали, уговаривали, убеждали, что многое в России переменилось. Некоторое время он, видимо, колебался (см. "Письма Алданова Буниным"), очень уж сильна была тоска по родине. Но колебания были недолговременны, Бунин твердо решился остаться. У Веры Николаевны записано: "О возвращении нашем в Россию не могло быть никаких переговоров, так как мы ни в коем случае туда и не думали ехать. Были предложения, уговоры, на которые даже серьезно не отвечали, так они были нелепы при отношении к большевикам, какое было и есть у Яна".
   В русском литературном Париже шла в то время острая политическая борьба. Из Союза Писателей были исключены все члены, взявшие советские паспорта, тогда как люди, сотрудничавшие с немцами, членами оставались. В протест против такой "односторонней нетерпимости" Бунины решили выйти из Союза. Это был принципиальный шаг, так как сами Бунины советских паспортов никогда не брали и умерли бесподданными эмигрантами. Решение Буниных вызвало обвинение их в большевизанстве. М. С. Цетлина пишет им из Америки резкое письмо, что она порывает с ними. Бунин, больной и слабый, тяжело переживает все эти волнения. Во многих прежних друзьях он теперь видит врагов.
   Последние годы - это медленное и мучительное умирание. Вера Николаевна не сдается, устраивает "четверги", чтобы хоть как-нибудь развлечь больного, собирает деньги на Олечку, на Тэффи, на книгу Зурова, на "Быструю помощь". Но и ее здоровье неважно. А Иван Алексеевич - больной нелегкий, расходы громадные, денег нет. В довершение всех невзгод, заболела нервным расстройством Олечка Жирова, а в следующем году свалился с ног и Л. Ф. Зуров, помогавший Вере Николаевне ухаживать за больным. Дни Бунина сочтены, 27 сентября 1953 года Вера Николаевна записывает: "Ян очень ослабел, все спит". Но - характерно для хлебосольной и общительной Веры Николаевны - ее радует, что на ее именинах было 25 гостей.
   14 октября 1953 года И. А. Бунин скончался.
   На этом я окончила книгу. Дневниковые записи Веры Николаевны после его смерти довольно беспорядочны. Не до дневников было ей теперь, когда на нее легла ответственность опубликовать начатую Буниным книгу о Чехове, написать биографию Бунина, напечатать свои воспоминания.
   Вопреки распространенному мнению, что в отрыве от родины блекнет писательский талант, Бунин создал в эмиграции лучшие свои произведения. Талант его расцвел с особой силой. Разлука с Россией только усилила его страстную любовь к ней, все страдания обострили чувства и восприимчивость. Но Бунин - лицо трагическое. Даже радость получения Нобелевской премии была отравлена для него сознанием, что в России это замалчивается, что вещи его там даже не печатаются. Признание его в России, о чем он мечтал всю свою долгую жизнь, пришло уже после смерти Бунина.

Милица Грин

   Эдинбург, июнь 1976 г.
  

***

   Редактируя дневники, я соблюдала особенности правописания И. А. Бунина и его знаки препинания. Орфография изменена на новую.
   Редакторские примечания и связки, расшифровки авторских сокращений и редакторские сокращения (обозначаемые многоточием) взяты в квадратные скобки. Фамилии объяснены не все, без объяснения оставлены как некоторые общеизвестные фамилии, так и фамилии людей, лишь мельком упоминаемых.
  

***

   Приношу свою глубокую благодарность профессору D. Ward, моему многолетнему начальнику и коллеге. Без его помощи это издание не осуществилось бы. Он приложил все усилия обеспечить мне финансовую помощь, поддерживал меня морально и давал дельные советы.
   Чувствую себя благодарно обязанной Эдинбургскому университету, который щедро помог мне, дав заем на издание книги. Благодарю за субсидию Carnegie Trust for Scottish Universities. Батюшке о. Иоанну выражаю признательность за тщательную переписку рукописи, а моей коллеге Э. И. Вознесенской - за помощь в чтении корректуры и советы. Моей бывшей студентке Пенни Стир приношу благодарность за то, что она разобрала отельные счета, хранящиеся в бумагах Буниных, и установила даты заграничных поездок Бунина.
   Благодарю Р. Б. Гуля и Вл. Д. Соколова-Самарина, любезно указавших мне на некоторые ошибки и оплошности, вкравшиеся в мою публикацию отрывков из дневников И. А. Бунина в "Новом журнале".
   С особой благодарностью поминаю покойного Леонида Федоровича Зурова, многолетнего хранителя дневников, доверившего их мне после смерти.
   Издательство "Посев", в частности А. Н. Артемову, благодарю за советы и помощь в подготовке рукописи к печати.
  

Часть первая

До перелома

   [В основу этой части легли дневниковые записи Ив. Ал. Бунина, переписанные им с "истлевших и неполных" клочков заметок того времени, выдержки из автобиографического конспекта, составленного им на основе уничтоженных записей, воспоминания Веры Николаевны, разбросанные по различным журналам, частично вошедшие в ее, ныне ставшую библиографической редкостью книгу "Жизнь Бунина" (Париж, 1958) или вообще не печатавшиеся. Делаются ссылки на дневничок-конспект, в котором В. Н. записала (видимо, по памяти) даты и главные факты их жизни. Помимо того, приводятся выдержки из писем Бунина и В. Н. родным и другим лицам.
   Записи начинаются с восьмидесятых годов прошлого столетия, то есть с отрочества Бунина.]
  

1881

  
   В начале августа (мне 10 лет 8 мес.) выдержал экзамен в первый класс Елецкой гимназии. С конца августа жизнь с Егорчиком Захаровым (незаконным сыном мелкого помещика Валентина Ник. Рышкова, нашего родственника и соседа по деревне "Озёрки") у мещанина Бякина на Торговой ул. в Ельце. Мы тут "нахлебники" за 15 рубл. с каждого из нас на всем готовом1.
  

1885

  
   [Следующие записи относятся к концу декабря 1885 года. Как обычно, Бунин проводил рождественские каникулы у родителей1.]
  
   Конец декабря.
   [...] ветер северный, сухой, забирается под пальто и взметает по временам снег... Но я мало обращал на это внимание: я спешил скорей на квартиру и представлял себе веселие на празднике, а нонешним вечером - покачивание вагонов, потом поле, село, огонек в знакомом домике... и много еще хорошего...
   Просидевши на вокзале в томительном ожидании поезда часа три, я, наконец, имел удовольствие войти в вагон и поудобнее усесться... Сначала я сидел и не мог заснуть, так как кондукторы ходили и, по обыкновению, страшно хлопали дверьми; в голове носились образы и мечты, но не отдельные, а смешанные в одно... Что меня ждет? задавал я себе вопрос. Еще осенью я словно ждал чего-то, кровь бродила во мне и сердце ныло так сладко и даже по временам я плакал, сам не зная от чего; но и сквозь слезы и грусть, навеянную красотою природы или стихами, во мне закипало радостное, светлое чувство молодости, как молодая травка весенней порой. Непременно я полюблю, думал я. В деревне есть, говорят, какая-то гувернантка2! Удивительно, от чего меня к ней влечет? Может оттого, что про нее много рассказывала сестра...
   Наконец, я задремал и не слыхал, как приехал в Измалково. Лошадей за нами прислали, но ехать сейчас же было невозможно по причине метели, и нам пришлось ночевать на вокзале.
   Еще с большим веселым и сладким настроением духа въехал я утром в знакомое село, но встретил его не совсем таким, каким я его оставил: избушки, дома, река - все было в белых покровах. Передо мной промелькнули картины лета. Вспомнил я, как я приезжал в последний раз осенью [...]
   Наконец сегодня я уже с нетерпением поехал в Васильевское3. Сердце у меня билось, когда я подъезжал к крыльцу знакомого, родного дома [...] На крыльце я увидал Дуню и ее, как я предположил; это была барышня маленького роста, с светлыми волосами и голубыми глазками. Красивой ее нельзя было назвать, но она симпатична и мила. С трепетом я подал ей руку и откланялся. [...]
   За ужином я сидел рядом с ней, пошли домой мы с ней под руку. Уж я влюбился окончательно. Я весь дрожал, ведя ее под руку. Расстались мы только сейчас уже друзьями, а я кроме того влюбленным. И теперь я вот сижу и пишу эти строки. Всё спит... но мне и в ум сон нейдет. "Люблю, люблю", шепчут мои губы.
   Исполнились мои ожидания.
  
   29-го Декабря (1885 г.).
   Сегодня вечер у тетки. На нем наверно будут из Васильевского, в том числе гуверн[антка], в которую я влюблен не на шутку.
   [...] Она моя! Она меня любит! О! С каким сладостным чувством я взял ее ручку и прижал к своим губам! Она положила мне головку на плечо, обвила мою шею своими ручками и я запечатлел на ее губках первый, горячий поцелуй!..
   Да! пиша эти строки я дрожу от упоенья! от горячей первой любви!.. Может быть некоторым, случайно заглянувшим в мое сердце, смешным покажется такое излияние нежных чувств! "Еще молокосос, а ведь влюбляется", скажут они. Так!
   Человеку занятому всеми дрязгами этой жизни и не признающему всего святого, что есть на земле, правда, свойства первобытного состояния души, т. е. когда душа менее загрязнилась и эти свойства более подходят к тому состоянию, когда она была чиста, и, так сказать, даже божественна, правда слишком (следующее слово нельзя разобрать. - И. Б.). Но может быть именно более всего святое свойство души Любовь тесно связано с поэзией, а поэзия есть Бог в святых мечтах земли, как сказал Жуковский (Бунин, сын А. И. Бунина и пленной турчанки). Мне скажут, что я подражаю всем поэтам, которые восхваляют святые чувства и, презирая грязь жизни, часто говорят, что у них душа больная; я слыхал как говорят некоторые: поэты все плачут! Да! и на самом деле так должно быть: поэт плачет о первобытном чистом состоянии души и смеяться над этим даже грешно! Что же касается до того, что я "молокосос", то из этого только следует то, что эти чувства более доступны "молокососу", так как моя душа еще молода и следовательно более чиста. Да и к тому же я пишу совсем не для суда других, совсем не хочу открывать эти чувства другим, а для того, чтобы удержать в душе эти напевы.
  
   Пронесутся года. Заблестит
   Седина на моих волосах,
   Но об этих блаженных часах
   Память сердце мое сохранит...
  
   Остальное время вечера я был как в тумане. Сладкое, пылкое чувство было в душе моей. Ее милые глазки смотрели на меня теперь нежно, открыто. В этих очах можно было читать любовь. Я гулял с ней по коридору и прижимал ее ручки к своим губам и сливался с ней в горячих поцалуях. Наконец, пришло время расставаться. Я увидал как она с намерением пошла в кабинет Пети. Я вошел туда же и она упала ко мне на грудь. "Милый, шептала она, милый, прощай. Ты ведь приедешь на Новый Год?" Крепко поцаловал я ее и мы расстались. [...]
   Наконец я лег спать, но долго не мог заснуть. В голове носились образы, звуки... пробовал стихи писать, - звуки путались и ничего не выходило... передать все я не мог, сил не хватало, да и вообще всегда, когда сердце переполнено, стихи не клеятся. Кажется, что написал бы Бог знает что, а возьмешь перо и становишься в тупик... Согласившись наконец с Лермонтовым, что всех чувств значенья "стихом размерным и словом ледяным не передашь", я погасил свечу и лег. Полная луна светила в окно, ночь была морозная, судя по узорам окна. Мягкий бледный свет луны заглядывал в окно и ложился бледной полосой на полу. Тишина была немая... Я все еще не спал... Порой на луну, должно быть, набегали облачка и в комнате становилось темней. В памяти у меня пробегало прошлое. Почему-то мне вдруг вспомнилась давно, давно, когда я еще был лет пяти, ночь летняя, свежая и лунная... Я был тогда в саду... И снова все перемешалось... Я глядел в угол. Луна по-прежнему бросала свой мягкий свет... Вдруг все изменилось, я встал и огляделся: я лежу на траве в саду у нас в Озерках. Вечер. Пруд дымится... Солнце сквозит меж листвою последними лучами. Прохладно. Тихо. На деревне только где-то слышно плачет ребенок и далеко несется по заре словно колокольчик голос его. Вдруг из-за кустов идут мои прежние знакомые. Лиза остановилась, смотрит на меня и смеется, играя своим передничком. Варя, Дуня... Вдруг они нагнулись все и подняли... гроб. В руках очутились факелы. Я вскочил и бросился к дому. На балконе стоит Эмилия Вас., но только не такая, как была у тетки, а божественная какая-то, обвитая тонким покрывалом, вся в розах, свежая, цветущая. Стоит и манит меня к себе. Я взбежал и упал к ней в объятия и жаркими поцелуями покрывал ее свежее личико... Но из-за кустов вышли опять с гробом Лиза, Дуня, Варя; она вскрикнула и прижалась ко мне.
   [После Святок Бунин не вернулся в Елец, решил бросить гимназию и учиться дома с братом Юлием, жившим в Озерках под надзором полиции4. Вера Николаевна пишет 5:]
   Юлий Алексеевич рассказывал мне:
   "Когда я приехал из тюрьмы, я застал Ваню еще совсем неразвитым мальчиком, но я сразу увидел его одаренность, похожую на одаренность отца. Не прошло и года, как он так умственно вырос, что я уже мог с ним почти как с равным вести беседы на многие темы. Знаний у него еще было мало, и мы продолжали пополнять их, занимаясь гуманитарными науками, но уже суждения его были оригинальны, подчас интересны и всегда самостоятельны.
   Мы выписали журнал "Неделя" и "Книжки Недели", редактором которых был Гайдебуров, и Ваня самостоятельно оценивал ту или другую статью, то или иное произведение литературы. Я старался не подавлять его авторитетом, заставляя его развивать мысль для доказательства правоты своих суждений и вкуса".
   [Под руководством брата Бунин приобрел много знаний, развился и начал серьезно интересоваться литературой и сам писать.
   Сохранилась следующая дневниковая заспись:]

1886

   20 декабря 1886 года.
   Вечер. На дворе несмолкая бушует страшная вьюга. Только сейчас выходил на крыльцо. Холодный, резкий ветер бьет в лицо снегом. В непроглядной крутящейся мгле не видно даже строений. Едва-едва, как в тумане, заметен занесенный сад. Холод нестерпимый.
   Лампа горит на столе слабым тихим светом. Ледяные белые узоры на окнах отливают разноцветными блестящими огоньками. Тихо. Только завывает мятель да мурлыкает какую-то песенку Маша. Прислушиваешься к этим напевам и невольно отдаешься во власть долгого, зимнего вечера. Лень шевельнуться, лень мыслить.
   А на дворе все так же бушует мятель. Тихо и однообразно проходит время. По-прежнему лампа горит слабым светом. Если в комнате совершенно стихает, - слышно как горит и тихонько сипит керосин. [...]
   [Записи за следующие годы не сохранились. Бунин за это время побывал у окончившего срок ссылки и жившего в Полтаве Юлия Алексеевича, был в Харькове, пережил роман с В. В. Пащенко (частично отразившейся на образе Лики в "Жизни Арсеньева"), стал печататься в "толстых" журналах.]
  

1893

  
   [Конспект:]
   В мае приехал из Полтавы в Огневку. Запись 3 июня ("приехал верхом с поля, весь прохваченный сыростью...").
   В июле (?) приехала в Огневку В.1 С ней к Воргунину.
   Осенью в Полтаве писал "Вести с родины" и "На чужой стороне" (?).
   Конец декабря - с Волкенштейном в Москву к Толстому2.
  
   [На другом листке красным карандашом обведены написанные в правом верхнем углу слова: "Переписано с таких же клочков и это и дальнейшее. Ив. Б.".]
  
   [Записи:]
   3 июня 1893 г. Огнёвка.
   Приехал верхом с поля, весь пронизанный сыростью прекрасного вечера после дождя, свежестью зеленых мокрых ржей.
   Дороги чернели грязью между ржами. Ржи уже высокие, выколосились. В колеях блестела вода. Впереди передо мной, на востоке, неподвижно стояла над горизонтом гряда румяных облаков. На западе - синие-синие тучи, горами. Солнце зашло в продольную тучку под ними - и золотые столпы уперлись в них, а края их зажглись ярким кованым золотом. На юге глубина неба безмятежно ясна. Жаворонки. И все так привольно, зелено кругом.
   Деревня Басово в хлебах.
  

1894

   [Конспект:]
   В начале января вернулся из Москвы в Полтаву.
   "Аркадий". От Николаева (?)
   В апреле в "Рус[ском] Богатстве" "Танька" (?)
   Вечер 19 Мая, Павленки (на даче под Полтавой), дождь, закат (запись: "Пришел домой весь мокрый...")
   15 Авг., Павленки, сидел в саду художника Мясоедова (запись: "Солнечн[ый] ветр[еный] день...") В. в Ельце.
   Осенью квартира на Монастырской.
   20 Окт. (с. стиля), в 2 ч. 45 м. смерть Александра III в Ливадии. Привезен в Птб. 1 ноября. Стоял в Петропавл[овском] соборе до 7 ноября (до похор[он])1.
   4 Ноября - бегство В2.
   Вскоре приехал Евгений3. С ним и с Юлием в Огневку, Елец, Поповская гостиница.
   Я остался в Огн[евке]. До каких пор?
  
   [Записи:]
   Вечер 19 мая 94 г. Павленки (предместье Полтавы).
   Пришел домой весь мокрый, - попал под дождь - с отяжелевшими от грязи сапогами. Прошел сперва с нашей дачи к пруду в Земском саду, - там березы, ивы с опущенными длинными мокрыми зелеными ветвями. Потом пошел по дороге в Полтаву, глядя на закат справа. Он все разгорался - и вдруг строения города на горе впереди, корпус фабрики, дым трубы - все зажглось красной кровью, а тучи на западе - блеском и пурпуром.
  
   15 Авг. 94, Павленки.
   Солнечный ветр[еный] день. Сидел в саду художника Мясоедова (наш сосед, пишет меня), в аллее тополей на скамейке. Безоблачное небо широко и свежо открыто. Иногда ветер упадал, свет и тени лежали спокойно, на поляне сильно пригревало, в шелковистой траве замирали на солнце белые бабочки, стрекозы с стеклянными крыльями плавали в воздухе, твердые темнозеленые листья сверкали в чаще лаковым блеском. Потом начинался шелковистый шелест тополей, с другой стороны, по вершинам сада, приближался глухой шум, разростался, все охватывал - и свет и тени бежали, сад весь волновался... И снова упадал ветер, замирал, и снова пригревало.
  

1895

  
   [Конспект:]
   В январе в первый раз приехал в Птб. Михайловский, С. Н. Кривенко1, Жемчужников2.
   Потом? Москва, Бальмонт, Брюсов3, Эртель, Чехов (оба в Б[ольшой] М[осковской] гостинице).
   Март: Москва, номера в конце Тверск[ого] бульвара, с Юлием. Солнце, лужи.
   В "Р[усской] Мысли" стихи "Сафо", "Веч[ерняя] молитва".
  
   [О днях, проведенных в Москве, Бунин впоследствии писал4:]
   "Старая, огромная, людная Москва", и т. д. Так встретила меня Москва когда-то впервые, и осталась в моей памяти сложной, пестрой, громоздкой картиной - как нечто похожее на сновидение...
   Это начало моей новой жизни было самой темной душевной порой, внутренно самым мертвым временем всей моей молодости, хотя внешне я жил тогда очень разнообразно, общительно, на людях, чтобы не оставаться наедине с самим собой. [...]
  
   [В продолжении конспекта за 1895 г. Бунин пишет:]
   Летом - Полтава (?)5. Поездка на отправку переселенцев с Зверевым. Написал "На край света" (когда?) Напечатали в "Нов[ом] Слове" в октябре.
   В декабре - Птб., вечер в Кредитном Обществе. Номера на Литейном (?)
   Привез "Байбаки"6.
   Федоров, Будищев, Ладыженский, Михеев; Михайловский, Потапенко, Баранцевич, Гиппиус, Мережковский, Минский, Савина (это на вечере в Кред. О-ве); Сологуб (утром у Федорова), Елпатьевский, Давыдова ("Мир Божий" на Лиговке). Муся, Людмила (дочь Елпатьевского). Васильевск[ий] Остров. Попова, ее предложение издать "На край света"7.
  
   [О вечере в Кредитном Обществе Бунин впоследствии писал8:]
   Первое мое выступление на литературных вечерах было в начале зимы 95 г. в Петербурге, в знаменитом зале Кредитного Общества.
   Незадолго перед этим, в первой книжке народнического журнала "Новое Слово" под редакцией С. Н. Кривенко... я напечатал рассказ "На край света" - о переселенцах. Рассказ этот критики так единодушно расхваливали, что прочие журналы стали приглашать меня сотрудничать, а петербургское общество "Общество попечения о переселенцах" даже обратилось ко мне с просьбой приехать в Петербург и выступить на литературном вечере в пользу какого-то переселенческого фонда. И вот я в Петербурге - в первый раз в жизни...
   Я, конечно, читал "На край света" и опять, благодаря этим несчастным переселенцам (да и новизне своего имени), имел большой успех. [...]
  
   [О своих впечатлениях Бунин вспоминает9:]
   Мои впечатления от петербургских встреч были разнообразны, резки. Какие крайности! От Григоровича и Жемчужникова до Сологуба, например!
  
   [О тогдашних встречах Бунина рассказывает Вера Николаевна:]
   В этот приезд [в Петербург] у него заводятся знакомства среди молодых писателей: Федоров, поэт, романист, впоследствии и драматург, очень в себе уверенный сангвиник, подвижной, любящий путешествия; поэт и левый земский деятель Ладыженский, - милый наш Володя, человек редкой души. Он был маленького роста, владел крупным имением в Пензенской губернии; Михеев, необыкновенной толщины, - его я не встречала, - знаток иностранной литературы, очень образованный и умный сибиряк; Будищев - которого я тоже никогда не видала и не имею о нем представления; Потапенко, - с ним я познакомилась в каком-то петербургском ресторане, куда мы однажды поздно ночью заехали с Иваном Алексеевичем. Он сидел один и пил красное вино. Меня поразил его странный синеватый цвет лица. А в пору их первых встреч он был красив, молод, хорошо пел, имел большой успех в литературе, и у женщин. Баранцевича, Гиппиус, Мережковского, Минского, как и артистку Савину, и Вейнберга с Засодимским он увидал на вечере в пользу переселенцев. [...]
   Младшая дочь Давыдовой10, еще совсем молоденькая, с горячими глазами, живая брюнетка, очень остроумная, вечно хохотавшая Муся, Бунину понравилась и они подружились "на всю жизнь". У них или в редакции "Русского Богатства" он познакомился с Елпатьевским, писателем, врачом и политическим борцом, побывавшим в сибирской ссылке, человеком большой привлекательности.
   Его дочь Лёдя или Людмилочка, подруга Муси, в первый год знакомства с Буниным еще была гимназисткой. И они тоже "подружились на всю жизнь".
   Издательница О. Н. Попова предложила выпустить книгу рассказов Бунина "На край света", и он получил аванс, что очень его окрылило. Он почувствовал себя настоящим писателем11. [...]
  

1896

   [Конспект 1896 начинается абзацем, у которого синим карандашом рукой Бунина приписано: "Это в дек. 1896 г.", поэтому я сперва привожу второй абзац.]
   Из Птб. был в Ельце на балу в гимназии (?) - уже "знаменитостью".
   Когда познакомился и сошелся с М. В.1?
   Дальше - по записям: 29 Мая вечером с М. В. приехал в Кременчуг. Почти всю ночь не спали. На другой день уплыл в Екатеринослав (она - в Киев?)2
   31 мая из Екатеринослава через "Пороги" по Днепру.
   1 июня - Александровск - и вечером оттуда в Бахчисарай.
   Бахчисарай, Чуфут, монастырь под Бахчисараем.
   Байдары, ночевка в Кикинеизе. Ялта, Аю-Даг. В Ялте Станюкович3, Миров (Миролюбов)4.
   9 июня - в Одессу (к Федорову?)
   14 июня из Одессы до Каховки (на пароходе по Днепру?). Никополь.
   Где был до Сентября?
   По записям:
   В ночь с 15 на 16 Сент. из Екатеринослава в Одессу, к Ф[едорову]. 26 Сент. уехал через Николаев на пароходе (очевидно, в Полтаву).
  
   [Среди записей 1896 года сохранилось описание поездки Бунина:]
   Днепровские Пороги (по которым я прошел на плоту с лоцманами летом 1896 года).
   Екатериноелав. Под Ек., на пологом берегу Днепра, Лоцманская Камянка. Верстах в 5 ниже - курганы: Близнецы, Сторожевой и Галаганка - этот насыпан, по преданию, разбойником Галаганом, убившим богатого пана, зарывшим его казну в землю и затем всю жизнь насыпавшим над ней курган. Дальше Хортица, а за Хортицей - Пороги: первый, самый опасный - Неяситец (или Ненасытец); потом, тоже опасные: Дед и Волнич; за Волн[ичем], в 4 верстах, последний опасный - Будило, за Б[удилом] - Лишний; через 5 верст - Вильный; и наконец - Явленный. [...]
  
   [Об осени 1896 следующие записи:]
   С 15 на 16 Сент. из Екатеринослава в Одессу. Лунная ночь, пустые степи.
   Вечером 16 Одесса, на извозчике к Федорову в Люстдорф.
   Ночью ходили к морю. Темно, ветер. Позднее луна, поле лунного света по морю - тусклое, свинцовое. Лампа на веранде, ветер шуршит засохшим виноградом. (Киппен?)
   17 Сент. Проводил Ф[едорова] в Одессу, ветер, солнце, тусклоблестящее море, берег точно в снегу. [...]
   21 Сент. Тишина, солнечн[ое] утро, пожелтевш[ий]плющ на балконе, море ярко-синее, все трепещет от солнца. Хрустальная вода у берега. Сбежал к морю, купался.
   26 Сент. Уехал на Николаев. Синее море резко отделяется от красных берегов.
  
   [Первый абзац конспекта, согласно приписке Бунина, относящийся к декабрю 1896 г.:]
  
   Птб., Литейный, номера возле памятника Ольденбургского в снегу. Горничная. [...]
  

1897

  
   [Конспект:]
   Январь. Петербург, выход "На край Св[ета]".
   Именины Михайловского, потом Мамина1 (в Царском Селе).
   Михеев в снегу на вокзале.
   Встреча с Лопатиной2 в редакции "Нов[ого] Слова" (?).
   Из Птб. в Ельце на балу3.
   Огневка.
   11 Марта - "еду из Огневки в Полтаву..." (по записи).
   30 Апр. из Полтавы в Шишаки (по записи).
  
  Тоже по записи:
   24 Мая из Полтавы в Одессу к Федорову через Кременчуг - Николаев, оттуда по Бугу.
  
   Есть еще запись 29 Мая - у Федорова в Люстдорфе.
  
   [Записи, о которых упоминает в конспекте Бунин, сохранились в архиве:]
   11. III. 1897.
   Еду из Огневки в Полтаву. Второй класс, около одиннадцати утра, только что выехал с Бабарыкиной. Ослепительно светлый день, серебряные снега. Ясная даль, на горизонте перламутрово-лиловые, точно осенние облака. Кое-где чернеют лесочки. Грустно, люблю всех своих.
   [Сохранился и вариант этой записи, в котором есть продолжение: В Крыму на татарских домах крупная грубая черепица.]
  
   30 Апреля 1897 г., Полтава.
   Из Полтавы на лошадях в Шишаки. Овчарни Кочубея. Рожь качается, ястреба, зной. Яновщина, корчма. Шишаки. Яковенко не застал, поехал за ним к нему на хутор. Вечер, гроза. Его тетка, набеленная, нарумяненная, старая, хрипит и кокетничает. Докторша, "хочет невозможного".
   Миргород. Там ночевал.
  
   24 Мая 1897 г.
   Из Полтавы в Одессу, к Федорову.
   Кременчуг, мост, солнце низ

Другие авторы
  • Ухтомский Эспер Эсперович
  • Дмитриева Валентина Иововна
  • Маколей Томас Бабингтон
  • Ножин Евгений Константинович
  • Чарторыйский Адам Юрий
  • Зотов Владимир Рафаилович
  • Опочинин Евгений Николаевич
  • Достоевский Федор Михайлович
  • Вязигин Андрей Сергеевич
  • Ковалевский Егор Петрович
  • Другие произведения
  • Соллогуб Владимир Александрович - О значении князя П. А. Вяземского в Российской словесности
  • Ратгауз Даниил Максимович - Стихотворения
  • Михайловский Николай Константинович - Борьба за индивидуальность
  • Чарская Лидия Алексеевна - Дурнушка
  • Блок Александр Александрович - Ответ Мережковскому
  • Вяземский Петр Андреевич - О Сумарокове
  • Бухарова Зоя Дмитриевна - В холодный, скучный мрак моей печальной ночи...
  • Леонтьев-Щеглов Иван Леонтьевич - Миньона
  • Катков Михаил Никифорович - М. Н. Катков: биобиблиографическая справка
  • Мочалов Павел Степанович - Мочалов П. С.: Биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 389 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа