Главная » Книги

Тургенев Александр Иванович - Дневники (1825-1826 гг.)

Тургенев Александр Иванович - Дневники (1825-1826 гг.)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

  
  
  
  А. И. Тургенев
  
  
  
  Дневники (1825-1826 гг.) --------------------------------------
  А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825-1826 гг.)
  Издание подготовил М. И. Гиллельсон
  Серия "Литературные памятники"
  М.-Л., "Наука", 1964
  OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru --------------------------------------
  
  
  
  
  1825 год
  14 июля 5 часов утра. В 6 1/2 переехал границу и выехал в Пруссию. Прости Россия, обожаемое отечество. - Что бы ни было со мною, в тебе и вне пределов твоих, везде я сын твой, везде будет биться русское сердце во мне и жизнь 25 лет, службе твоей посвященная - тебе же посвятится, где бы я ни был. Пусть Фотий и г<осударь> А<лександр> безумствуют и преследуют сынов твоих.
  Витенберг - некогда первый центральный пункт немецкого просвещения."Would I had never seen Wittenberg, never read book" (Marlow's Faustus?). {1}
  В Витенберге король прусский (для чего же не один из курф<юрстов> сакс<онски>х или не вся протестантская Европа) воздвигнул на площади памятник Лютеру (описание оного и надписи). Мне кажется, что гигантам славы европейской или, лучше, всемирной, каков Лютер (но кого сравню с ним в бесконечном действии подвигов?), не нужно бы воздвигать монументы. Или разве только возвеличить их просто надписью, какова была богу в Афинах "Неведомому!" - Тому, кто потребовал бы в Витенберге или в Эрфурте монумента Лютеру, ука* зал бы я на всю проч<ую> Европу, указал бы вдали, за синим океаном, свободную часть света - и повторил надпись анг<линского> архитектора: "Si monumentum quaeris - circumspice!". {2} Я скажу более: самые католичек ские земли обязаны многим лютеранству - следов<ательно>, и там невидимые следы реформации не исчезли.
  Витенберг. В комнате Лютера. 2 авг<уста> н. с. 11 часов утра. Рукою нашего реформатора Петра _Petr_ за стеклом над дверью в спальню Лютера. (Шадова книга).
  Близ сего август <ейшего> монастыря и дом Меланхтона...
  Портрет Лютера Луки Кранаха. С него и памятник на площади. Отсюда воссиял свет - и отсюда свобода Сев<ерной> Америки!..
  Лейпциг. 10 часов вечера. Нахт-вехтер - вспомнил за 24 года.
  Приближаясь к Мейсену, виды становятся прелестнее, берега Эльбы живописнее. Горы и дома увиты виноградными лозами. Вся дорога от Мейсена до Др<ездена> усажена фруктовыми деревьями.
  3 августа. Hotel de Pologne. Дом мрачный, как судьба его имени. Узнав, что Крейсига нет в городе, я пошел к Басанжу, взял письмо от брата Н<иколая> и от Свечиной, которой дружба нашла меня и здесь. Она тронула меня - и я не буду сиротою в Париже.
  В 6 часов пошли в итал<ьянский> театр слушать "Cenerentola".3 Это напомнило мне Москву и ту, которой общество предпочитал я итальянской музыке. Я помню, что часто говаривал ей: "Наслушаюсь в чужих краях", - как она упрекала себя, что лишает меня сего наслаждения. С воспоминанием о ней многое пробудилось в душе; но мир праху твоему - прошедшее! Не преследуй меня в будущем. Оставь душе и сердцу сиротство, но безмятежное. Рана не закроется, но сон души сделает страдание менее для нее чувствительным.
  В театре видел Демидова и издали в первый раз в жизни старика Ханыкова, который славился у нас любезностию и французскими стихами и, наконец, при дурноте лица - страстным волокитством.
  Из театра пришли домой, напились нашего чаю. Мне было что-то грустно!
  4 августа. Первый визит мой к Крейсигу. Не застав его, пошли в сад к Штруве, где собираются пить минеральные воды, но и там не нашли уже его, воротились и дождались его у ворот. Письмо Н<иколая> к нему обрадовало нас несколько состоянием его здоровья. - Консультация отложена до 2-го часа. Оттуда в галерею, где взор мой искал и остановился на Корреджиевой ночи и на богоматери. Тут нашел двух п<етер>бургских живописцев - Боссе и Молинари, и первый взялся все показать, объяснить нам, ибо я терялся в созерцании, глядел - и ничего не примечая. Обошли всю галерею два раза, и я не мог отдать себе отчета ни в одном впечатлении. Все смешано было в голове моей, как таланты и роды художников в галерее. Наконец, мы решились возвратиться сюда после обеда и между тем идти смотреть открытую со вчерашнего дня (день именин короля) выставку произведений художеств и ремесел как отечественных, так и присылаемых сюда иностранных, соседственных художников. Боссе, показав нам здесь и свои труды, повел к лучшим произведениям других художников - Фридрихса, Шадова (отца); M-me Seidelman и муж ее уже слабеют, и я нашел только одного херувимчика, давно и мне известного.
  Я бы желал подобное заведение для ремесл в России, но там лучшее в промышленности - казенное. Сюда присылают отовсюду художники труды свои.
  Были у Ханыкова, опять у Басанжа; написали к брату. Крейсиг принял перед обедом. Еще не решил, куда нам отправляться, но, кажется, в Карлсбад. И брату и мне самому смешно было слушать описание моих недугов. Мысль, что я, может быть, не расстанусь с братьями, развеселила меня.
  После обеда - опять в галерею, где уже Боссе ожидал нас. Но так как она открыта только до 6 часов, то мы только один час могли посвятить ей; видели лучше - ибо смотрели только лучшее, по указаниям Боссе. Опять любовался ночью и богоматерью; но уже разбирал и чувствовал несколько красоты их (я забыл упомянуть, что перед обедом заходил я к Боссе и видел труды, которые готовит он для нашего Эрмитажа, первые государь подарил уже Академии художеств). После обеда я уже с большим вниманием и с наслаждением, приметно увеличившимся, смотрел на картины и едва мог оторваться от некоторых; но всегда желал возвратиться к Корреджио.
  Из галереи пошли чрез Брюлев сад туда, где стреляют в мету и где добрые саксонцы веселились, пили и пели в честь 70-летнего короля своего, празднуя его тезоименитство. Стреляли в цель, на которой висел растрепанный и расстрелянный орел! Худое предзнаменование для Пруссии, думал я - и вспомнил новый национальный саксонский щит, в котором цвета: _зеленый в белом_ - надежда в невинности.
  Но виды Эльбы, особливо с Брюлевой террасы, увлекали меня к берегам прекрасной реки; на другой стороне ее зеленели виноградные горы, усеянные домиками, а по реке тянулись длинные лодки. Взор не мог насытиться, и, желая спокойнее насладиться видами Эльбы, мы сели в лодку и доплыли опять до крыльца террасы, построенного князем Репниным, минутным правителем Саксонии. Народная гордость наша должна гордиться сим памятником: другие разрушали, мы созидали, и нашими трофеями были устроенные гульбища, которыми и теперь народ пользуется. - В виду мост на Эльбе, где государь восстановил упадший памятник креста - и водрузил его снова над видами живописной Эльбы.
  Сии воспоминания возмущаются другими, менее утешительными для саксонцев, коих братья составляют другое великое герцогство и, подобно полякам, с коими некогда были под одним скипетром, потеряли отечество. Венский трактат отрезал прекрасную часть Саксонии - и она сделалась добычею прусского орла. {4} Несмотря на это, король сак<сонский> должен всякий раз угощать своего хищного соседа, когда он из Теплица возвращается ежегодно в Берлин. Может ли, без угрызения совести, пр<усский> король любоваться в присутствии старца Саксонии - его Эльбою и благословенными брегами ее? Какое чувство должно возбуждать каждое слово гостя! Но - _надежда в невинности_!
  В сумерки бродил по городу и пришел успокоиться в свою гостиницу. Нахтвехтер напомнил, что пробило 11 часов.
  5 августа. В 7-м часу утра пошел в сад Штруве, где уже гремела музыка и гуляющие упивались водами Карлсбада, Францбрюна и проч. Сей Сад устроен доктором и аптекарем Штруве, который в прошедшем году то же завел и в Англии. Я нашел здесь и русских. Отведал карл<сбадской>воды; она мне не понравилась. Сие заведение могло бы быть устроено и у нас. Оно удержало бы в России многих, едущих теперь к водам, - и вместе со здоровьем сохранило бы нам и русские деньги. Бесполезная трата на Екатерингоф могла бы заменена быть полезным заведением. Крейсиг и Штруве здесь ежедневно, и первый сам пьет карлc<бадскую> воду. В 9-м часу все уже расходятся...
  5 августа. 10 часов вечера. После обеда в 5-м часу отправился я в коляске в Плавенокую долину и в Тарант. Едва успел выехать за город, как дорога пошла между гор и виды ежеминутно переменялись. Все окрестности усеяны домиками и деревеньками. На самых крутых утесах взор останавливался на беседках, которые и себе и проходящим угрожают падением. Слои гор также казались мне не крепко соединимыми, и натура самая живописная ужасала иногда самыми прелестями своими. На одном из возвышенных и диких мест в Плавенской долине висит на утесе домик, построенный кн. Белосельским, бывшим здесь посланником. Недалеко от него видно в противуположном утесе что-то подобное на пещеру или на большую печь, которую называют шведскою, по преданию, что шведы выкопали ее для печения хлебов, когда Саксония была театром войны.
  Виды окрестностей Таранта также прелестны, но еще не видел я ничего, что бы мне столько понравилось, как местоположение самого Таранта, с его излучистыми улицами, висящими на горах домами, с церковию на утесе, и с древними, едва уцелевшими развалинами..... В трактире нашел я гуляющих и вспомнил, что в здешней лесной академии должен быть профессором Тапе, я справился о его жительстве, и услужливый студент повел меня к своему профессору. Я думал найти прежнего плаксивого Тапе, который не раз надоедал мне в П<етер>бурге своими иеремиадами и домогательствами то креста, то чина, то пенсии (первое удалось мне и доставить ему), - и что же? - счастливый, расцветший Тапе живет у подошвы горы, в маленьком, но приятном домике, который он купил за 2000 талеров с уплатою в течение 10 лет и, сверх того, за 90 тал<еров > гору, облежащую его домик и им за 250 талеров обделанную и усаженную фруктовыми деревьями, виноградными и огородными овощами. После первых уверений в дружбе и в привязанности заказал он жене русский чай, а меня повел на гору, где на каждом <шагу> и Тарант и его окрестности с разных сторон нам представлялись. На тропинках, по коим мы взбирались, уставлены беседки и скамьи, и ни с одной вид не похож на другой. Когда взошел я на самое высокое место горы его и окинул взглядом все вокруг лежащее, то я почти позавидовал счастию профессора. Он сам его чувствует и уже не ропщет по-прежнему ни на правительство, ни на судьбу, а наслаждается бытием своим. Везде устроены места для отдохновения, и каждое посвящено или дружбе, или России - или воспоминанию.
  Мы толковали о литературе, о ненависти немцев к русским, о его счастии и всеобщем благожелательстве и о благодарности к другу и отцу Карамзину, которого сочинениям он обязан своим благосостоянием и, следовательно, семейственным и гражданским счастием теперешней жизни его. - И в самом деле он беспрестанно обращался к Кар<амзину>, а я слушал его с наслаждением и грустию, думая, что не только говорить о нем, но и слушать его мог бы в сии минуты, в которые занимал мое место у чайного столика. В кабинете - один портрет - Карамзин! Конечно, из ученых германских Тапе - не блистательный, но имя Кар<амзина> сделало его для меня на ту минуту интересным. {5} Признаюсь, и натура, которая здесь приняла его в свои объятия, наводила в глазах моих какой-то интерес на земного счастливца. Он объяснил мне древности города, его развалин; положение академии лесоводства, где около 60 воспитанников и едва 5 на казенном содержании; прочие должны доказать 16 <1 нрзб>, чтобы иметь право вступить в сие училище. Это напоминает по крайней мере 17-е столетие, но будем благодарны и за то добро, которое, хотя и с примесью предрассудков, изливается на общество. Тут же видел я и Шеля, издателя и сочинителя книг и книгопродавца. Тапе дал мне записку к Алюссу, но ночь наступила, и я между утесов, мраком и лесами осененных, в какой-то приятной задумчивости возвратился домой, не заехав к Алюссу, который живет на дороге. Впрочем, я помню его как проповедника, а сегодня читал защищение прав королевских на введение новой литургии. Ex ungue leonem или - другое животное познавать научайся.
  Жалею, что завтра не увижу Бастеи и проч., ибо должен обедать у посланника, а потом собраться снова в путь на Карлсбад.
  6 августа. 12 часов вечера. Завтра в 5 часов утра выезжаем, не отслушав даже кат<олической> обедни во дворце. Сегодня были у Фридрихса в atelier. Его слушали, а картины его смотрели с необыкновенным удовольствием. У него какая-то bonhomie, которая нравится, а в картинах - его воображение романтическое. Он выражает в них обыкновенно одну простую мысль или чувство, но неопределенное. Можно мечтать над его произведениями, но ясно понимать их нельзя, ибо и в его душе они не ясны. Это мечтания - сон, видения во сне и в ночи. В предметах природы часто избирает он самое простое положение. Льдину, волнуемую в море; несколько деревьев, в долине растущих; окно его комнаты (из коего, впрочем, виды на Эльбу прелестные); задумавшийся над развалиной или над памятником рыцарь; монах, вдаль или в землю устремивший взор свой, - но все трогает душу, погружает в мечтательность, все говорит, хотя не ясно, но сильно воображению!
  Так и слова его: он сам говорит, что объяснить ни мысль, ни картины, их изображающие, не может, а всякий пусть находит свое, т. е. свою мысль в чужом изображении: так - сова в мрачных облаках; так - терновый венец в радужном сиянии солнца. Первая картина (у вел. кн. А<лександры> Ф<едоровны>) для меня непонятна, вторую постигает сердце страдальца-христианина (прочесть о нем в J.-P. Richter).
  Живописца Даля, так же как и Фрид<риха> профессора здешней академии, не успели видеть. Спешили к Ханыкову, где обедали с мелкопоместными дипломатами и с некоторыми русскими.
  Ввечеру пошел я бродить по берегу Эльбы - и любовался на мосту берегами ее и захождением солнца; потом - в отель на террасу и простился с сим гулянием - не знаю надолго ли?
  Вечер провели у нас гр. Завад<овская> с Поликарповой и Филиповой.
  Поутру получил предписание Крейсига для Карлсбада и имел с ним продолжительную конференцию.
  Письма Оленина и Бул<гакова> обрадовали тем, что теперь принужден буду не заживаться в чужих краях. Писал к Кар<амзину> и Жук<овскому>, гр. Толстой и к Булг<акову> и к Оленину. Из Карлсбада напишу к Софье Петровне, которая утешала меня в грусти и в сиротстве.
  В 8 часов утра приехали мы в Пирну и, оставив здесь коляску, пошли а Зоненштейн по крутой каменной лестнице, в горе вделанной. Нам указали вход в гофшпиталь, и первый, кого мы издали увидели, был Батюшков. {6} Он прохаживался по аллее, вероятно, и он заметил нас, но мы тотчас вышли из аллеи и обошли ее другой дорогой. Нас привели прямо к доктору Пирницу, а жена его, урожденная француженка, нас ласково встретила. Мы отдали ей письма Жук<овского> и Кат<ерины> Фед<оровны> для доставления Ал<ександре> Ник<олаевне>, и она рассказала нам о состоянии болезни Батюшкова. Потом пришел и Пир<ниц>, физиономия его тотчас понравилась, обращение еще больше. Узнав о причине нашего посещения Зоненштейна, он повел нас прежде по больным, и первый, встретившийся из них, узнал в брате старого геттингенского товарища, прусский Regierungsrath. Его сумасшествие веселое. Он обнял брата, пожал у меня руку, спрашивал о П<етер>бурге, о государе, о великой княгине и просил меня доставить государю какие-то бумажки, которые я возвратил после доктору. Осмотрев других больных как муж<ского>, так и жен<ского> пола, мы видели также и различные механические средства, кои здесь употребляются над больными. Все они отличаются тем, что доказывают человеколюбивую методу доктора. .. Доктор любим больными: все встречают его с улыбкою на лице. Он говорит с каждым добродушно. Многие шли в церковь: это было воскресенье. По двору ходил один, который почитает себя богом.
  Но сколь ни внимательно слушали мы доктора, с нетерпением ожидал я извещения о Бат<юшкове>. Он не полагает его безнадежным. Теперь он принимает лекарства, но не иначе как в присутствии доктора; сердится на Ханыкова, полагая, что он произвольно держит его в Зоненштейне, писал к нему раза два и требовал освобождения. Доктор находит, что он имеет einen festen Sinn, характер или упрямство, которое преодолеть трудно. Осмотрев все заведение и полюбовавшись окрестностями, кои издали прелестны, мы пошли в квартиру док<тора> вне больницы, в которой содержит он 4 пенсионеров и где живет и Александра> Ник<олаевна> Бат<юшкова>. Она вся задрожала, когда нас увидела, едва в силах была говорить и успокоилась не скоро. Первое слово ее было о брате. Она спросила нас: дает ли нам надежду доктор? Я старался уверить и успокоить ее и со слезами умиления смотрел на эту жертву братской любви. Нельзя без почтения, без уважения видеть ее! Она так трогательна и внушает, однако же, не сожаление, а высокое уважение к ее горячему чувству. Все и всех оставила - и поселилась между незнакомыми, в виду почти безнадежных страдальцев; к счастию, в религии нашла опору, в любви своей к брату - силу, а в докторе и в жене его - человеколюбие и сострадание. Она всегда с ними и хвалит их добродушие и человеколюбие с больными, которым всю жизнь посвятили. Даже и обедают всегда с ними. Доктор едва находит время ввечеру провести несколько минут за чаем с своими домашними, к коим принадлежит и Александра> Ник<олаевна>. Она радуется детьми их, гуляет с ними - и приобрела не только почтение, но и любовь их.
  Она видела только один раз брата, провела с ним целый день, но он сердился на нее, полагая, что и она причиною его заточения. Он два раза писал ко мне, но Ал<ександра> Ник<олаевна> изорвала письма. Если я не ошибаюсь, то он, кажется, писал ко мне о позволении ему жениться. Жук<овского> любит. Да и кто более доказал ему, что истинная дружба не в словах, а в забвении себя для друга. Он был нежнейшим попечителем его и сопровождал его до Дерпта и теперь печется более всех родных по крови, ибо чувствует родство свое по таланту. - Везде нахожу тебя, Жуковский, но более и чаще всего - в своем сердце.
  
   My heart untravelled fondly turns to thee!
  Александра> Ник<олаевна> уступила мне одно письмо Бат<юшкова> к Ханыкову и памятную записочку об Италии, где началась болезнь его...
  Дорога от Зоненштейна есть разнообразная цепь гор, долинами прерываемая; развалины замков, рассеянные домики и деревни.
  Петерсвольф - граница. За 2 гульдена - не осматривали; мы въехали в Богемию, и признаки католицизма встретили нас на границе и продолжались всю дорогу, охраняемую ликами святых и крестами. Кульм - воздвигаемый памятник авст<рийским> и уже воздвигнутый прус<ским> королем. - Но самые горы будут вечным монументом русской храбрости. Слава русских не погибнет с шумом, но сойдет к потомству, как восходит пар с долины Кульма и дымятся горы его вечно, вечно, "_есть ли бы на земле было что-либо бессмертное, кроме души человеческой_!".
  Граф Коллорадо - лик его, на железе изображенный, лежал уже у подножия памятника, который готовят - не нам, вероятно, а австрийцам. Имя Остермана известно всем. {7}
  Развалины Энгембурга - за милю от Карлсбада. Я узнал некоторые места и развалины по тем картинам и по описанию Мейснера, которое некогда еще брат Андрей купил или Жук<овский> подарил ему.
  Приближаясь к Карлсбаду, мы спускались по излучистой дороге, которая шла вокруг гор, и почти при въезде в город встретили Николая, шедшего к нам навстречу. Это было в пять часов пополудни. Цвет лица его показался мне хорошим, но этому причиною был жар. Скоро узнал я, что здоровье его худо поправляется и что в Италии было ему лучше. Здесь опять воды слабо действовали. Я ожидал найти его цветущим, а не желтым, каким после его увидел. Это меня огорчило и произвело какое-то уныние, особливо, когда и из слов его заметил есть ли не безнадежность в выздоровлении, то по крайней мере грусть, всегдашнюю спутницу продолжительных болезней. Веселость моя, едва возвратившаяся, опять прошла, и я стал смотреть на жизнь в Карлсбаде и в чужих краях другими глазами. Будущее задернулось облаком, и наше вместе представилось мне уже мрачным.
  Отдохнув и помывшись, мы пошли бродить по городу и вокруг его, по утесам, памятным мне в описании оных братом Андреем, бывшим здесь с гр. Ан<дреем> Кир<илловичем> Разумовским. Я узнал и некоторые памятники и знаки, поставленные в разных местах над городом, и долго смотрел на три крестика, возвышающимися над всем Карлсбадом. Здесь и брат Андрей любовался и пленялся натурою; здесь и его светлая душа вкушала наслаждения, кои прошли как сон его прекрасной, минутной жизни! - Письма его отсюда сохранились, и я жалею, что не взял их с собою. С каким чувством прочел бы их в том самом месте, где он мечтал и жил для друзей своих - и для меня. - Мы все живы..... Мысль о нем - всегда приводит меня и к Н<иколаю>. И он не от мира сего! Но мы еще вместе, в одном мире, в одном городе, почти в одном доме...
  На другой день, т. е. <пропуск> июля, я начал пить из Muhlbrunnen и, по совету Крейсига, выпил четыре стакана. Ввечеру доктор Мутербахер велел пить и Schlossbrunnen. Я нашел здесь много русских, представился цесаревичу, который говорил с нами с полчаса; вечер провел у гр. Бобринской. Обедал в Саксонской зале с- Чаадаевым и опять бродил по горам.
  Вчера был у Дрезеке, но он шел со двора, и я едва успел его видеть; сегодня он был у меня, но ему отказали, и он оставил карточку. Здесь и поэт Багезен, постараюсь с ним познакомиться. Он друг и товарищ Матисону, и я читал с удовольствием стихи его.
  У гр. Бобр<инской> возобновил я знакомство с гр. Эдлинг, урожд. Стурдзою, и в памяти своей - все, что она проказила во время оно. - Мы говорили долго и с жаром. Я обвинял ее и брата ее; во многом и она ни себя, ни брата не оправдывала, например в протекции Бадеру, который и ее обманул и утаил часть денег, собранных ею для греческого общества. Князя Гол<ицына> хвалят за его сердце, в этом мы согласны, но она не знает влияния его на просвещение и участие в сем и брата ее, который некогда раздроблял и межевал области наук и прельстил кн. Г<олицына> своею ученою номенклатурою и энциклопедическим обозрением всех отраслей наук и искусств, но Ст<урдза> только ошибался: намерения его были чистые. Об нем можно сказать то же, что сказали о Павле I: "D'autres ont fait le mal, lui a mal fait le bien".
  Ежедневно бываю у источников и, осудив себя на вольное страдание, пью да гуляю.
  Я часто думаю, что действия наши, по-видимому, минутные или скоро преходящие, имеют последствия, коих не предвидит и самая утонченная прозорливость. Наказания так далеко отстоят от преступлений, что надобно преследовать часто всю прошедшую жизнь, чтобы добраться до причины того, что с нами в конце оной случается. И мы часто дорого платим за то, что, по-видимому, дешево нам достается...
  4 августа. Сегодня после обеда в 6 часов побрел я на высоту, называемую Hirschsprung, с которой, как говорит предание, бросился олень и открыл Карлу здешние источники. Я еще не видывал такой великолепной панорамы. Карлсбад со всеми его окрестностями и во всех своих извилинах, город, проулки, горы, леса были под ногами моими. Я любовался и восхищался в одно время. - Шум города умолкал на сей вышине, и едва достигало до меня жужжание низкой долины, где расстилался Карлсбад и вилась его речка, как нить, разделяющая карточные домики...
  21/9 августа. Вчера подошел к нам трем цесаревич; мы хотели встать, но он троекратно удержал нас и начал разговор, который кончился через 2 часа с половиною. Мы почти во все время сидели, а он стоял и от одного предмета переходил к другому: начали с газет, а в течение разговора доходило было и до Фотия, до почтеннейших Петра и Ник<олая> Егор<овичей> Свечиных, Есипова, Бориса Юсупова, Нарышкиной (М<арии> Антоновны), до законов уголовных, семеновской истории и убийцы Батурина, потом опять к водам и о Польше и ее духовенстве; словом, о многих и о многом. Он любезен и иногда остроумен. Сегодня из окна опять остановил меня и напомнил вчерашнее и спрашивал о слышанной мною проповеди. ..
  22/10 августа. В книжной лавке встретил я сегодня Вибекинга, geheimen Rath und Ritter, известного своими географическими картами, гидравлическими и механическими работами в разных европейских государствах и, наконец, теоретическо-практическою гражданскою архитектурою, которой первые три части и систематический реестр к оным уже вышли, а скоро выйдет и последняя, 4-я. Я спросил о книге Гете о древностях Рейна и Мейна - и он, вместо книгопродавца, сказал мне о содержании сей книги. Узнав, кто я, он пригласил меня к себе на квартиру показать литографические рисунки гражд<анской> архитектуры и прочесть главу своей книги об истории гражд<анской> арх<итектуры> в России. Я пошел с ним - и не раскаиваюсь, что пропустил прогулку и беседу с цесаревичем. В главе о России нашел я много неверностей исторических и еще более недостаток в местных сведениях и в образе строиться простого народа; но нашел и много нового, для меня неизвестного о архитекторах, бывших в России. Многие и из новейших книг, в коих есть рисунки строений старинных, особливо московских, например Lial описание Москвы, прошедшего года вышедшее, и прочие ему неизвестны; но многое мог бы и русский любитель нестарой старины заимствовать из книги Вибекинга. В чертежах есть и русские, например дворцов и церквей п<етер>бургских, с показанием архитекторов и времени построения или зачатия. {8} Некоторые неизвестны; да вряд ли и в России не забыты уже? - Я пожалел, что наша Академия художеств не знает о сем творении и что государь только на один экз<емпляр> подписался. Напишу в П<етер>бург о заплате В<ибекинг>у за экз<емпляр>, доставленный вел. кн. Николаю Павл<овичу>, который получил только первую часть. Виб<екинг> думает, что гнусные поступки братьев Бадеров причиною тому, что государь не взял большего количества экз<емпляро>в его книги, классической и почти единственной в своем роде, ибо она соединяет историю зодчества в Европе, как-то в Италии, Германии, Англии и Франции, но и вместе и практическую часть сего искусства и представляет вернейшие планы, разрезы и исчисления, так что итальянцы-художники учились в Вибекинге истории построения некоторых зданий, над завершением коих сами трудились. Чего не преодолеет германское трудолюбие - и в этом их гений, и Бюффрн прав, что, впрочем, не должно лишать их права на гений, который, по словам поэта,
  
   Еще до начала сраженья победой увенчан.
  Когда буду в Мюнхене, то зайду к нему. Он пригласил, чрез меня, и брата.
  Сын его служит в Шпейере по той же части, и он написал мне в сей книжке его адрес - и предворил его обо мне.
  Вибекинг служил еще Фридриху Великому, думал о наводнении П<етер>бурга и интересен для нас еще и потому, что трудами его в 1784 году и частию под его руководством в 72 листах сняты планы (военно-топографические картины) с Netzdistricte und Cujavien (nahm selbst auf). Он дал мне и полный каталог трудов его.
  Есть ли бы сочинения его об архитектуре всех народов не были так дороги и огромны, то их можно бы было взять с собою в руководство при путешествии в Германии, Франции, Англии, Гишпании и Италии - и они служили бы вернейшим указанием на чудеса зодчества в разных веках и у разных народов. Ничто не образует так и самый вкус - после настоящего созерцания.
  Вчера был он у вел. князя и много говорил о наводнении петербургском и о средствах отвратить оное на будущее время; но ни одного из предложенных не одобряет, а своего не предлагает, ибо не знает местного положения, хотя и описывал Кронштадтскую пристань и снял с оной такие планы, коим и государь, который видел его при Наполеоне в Эрфурте, удивился и сказал ему, что не понимает, как он мог достать их - ибо в России, по мнению государя, хранятся они в строгой тайне. Гр. Румянцев в Эрфурте же предлагал Виб<екинг>у взять на выучку 10 русских инженеров; он принял предложение, условие подписано; но он повидался с Сперанским - и из П<етер>бурга написал к нему гр. Рум<янцев>, что ничто не состоялось и что контракт разрушается. - Впоследствии это послужило к счастию Виб<екинга>, ибо что подумали бы вестфальский король и Наполеон, узнав о сношении его с русским правительством.
  Виб<екинг> сказывал мне также, что еще не доплачено 10 т<ысяч> франков за телескоп дерптский и что художник намерен обратиться к государю (написать к Мойеру о сем).
  24/12 августа. Вибекинг познакомил меня с Шеллингом. Я не ожидал встретить в К<арлобаде первую теперь мыслящую голову в Германии. Он пригласил меня к себе. Я просидел у него с час. Говорили о Бадере, а Шел<линг> рекомендовал мне участь проф<ессора> виленского Голуховского, которого очень хвалит. Я справлялся о нем у гр. Нессельроде и завтра успокою Шеллинга.
  Он издает новое сочинение в 3 частях. Теперь живет, но не служит, а только учит, в Эрлангене...
  25/13 августа. Ввечеру Шеллинг подошел ко мне и с таким добродушием говорил со мною о своей философии, о содержании издаваемой им ныне книги, в которой изложил он всю систему свою, как о трансцендентальной, так и о нравственной философии, и о религии, понятным образом и для дилетантов. Он избрал форму мифологических исследований - для того, что в ней все соединить можно и перейти к началу всего. {9} Обхождение его так ободрило меня, что я спросил у него о причине ссоры его с Якоби, которого люблю и уважаю за некоторые страницы в его Вольдемаре и за понятное изложение нравственной системы Канта. Якоби виноват, ибо начал нападение на Шел<линга> и начал в то время, когда был президентом Академии, коей Ш<еллинг> был только членом, следовательно > почти подчиненный ему. Не называя его, а только ясно обозначая его книгу, он называл его безбожником. Шел<линг> отвечал ему.
  Теперь он является снова на поприще интеллектуального мира, с полною системою мнений своих, уже не отрывками и не в облачной терминологии изложенною, но ясно и открыто. Теперь, говорит он, пусть судят меня, мою религию, начала, на коих воздвигаю мою систему.
  Я спросил его, задолго ли до своей знаменитости, или до появления первой книги его, был он учеником Фихте, полагая, по изданной о нем биографии, что он у него в Иене учился. Но Шел<линг> отвечал, что он не был учеником Фихте, а только один раз слушал его лекцию, желая воспользоваться блистательным способом преподавания лекций Фихте, что о сем ошибочно сказано было в Conversations-Lexicon и что он не учеником Фихте, а товарищем его был в Иене. Шел<линг> уверяет, что он совсем неожиданно для него сделался начальником филос<офской> партии и произвел в то время такое действие на умы в Германии, дав им новое направление в области метафизики, что теперь почитает он своею обязанностию предложить все начала свои удовлетворительным для всех образом и для того издает свою книгу, которую пришлет ко мне в Париж.
  От философии перешли мы к другим отраслям германской словесности и признавали ощутительную скудость оной в наше время. Между историками едва можно поименовать Раумера, но и его книга наполнена рассуждениями поверхностными и полуистинами. Герен давно ничего нового не издал, а книга его о Греции - недостойна старших сестер своих, т. е. первых частей его Идей о Европе и Азии. Риттер в географии более всех теперь отличается своим всеобъемлющим взором, но и он сбился на мифологические догадки, в другой книге. Один блистает человеколюбием и обширными сведениями - Нибур, из государственных советников в Берлине сделавшийся профессором в Бонне. Он предпочел Древний Рим - кормилу правления, которое держал неверною рукою. Это явление принадлежит нашему времени. {10}
  Расставшись с Шеллингом, я встретил гр. Нессельроде, который увел меня к Зонтагу, высочайшее место из здешних окрестностей. Сперва остановились мы у так называемого Вавилона и заказали шоколад, для возвратного пути. И отсюда виды уже прелестные с обеих сторон: с одной - Карлсбад виден до самого Постгофа, с другой - отлогие горы, испещренные разноцветными нивами, деревеньками, мимо коих пролегает дорога и в Эгру, в Лейпциг и в другие места. 160 сажен еще до трех крестов, кои снизу кажутся весьма в близком расстоянии и от Вавилона и от Зонтага. От трех крестов вид самый разительный и прелестный, хотя Зонтаг около 400 сажен выше их. Они не окружены деревьями, которые заслоняют лучшие точки с Зонтага. Мы пробыли здесь до тех пор, как уже совершенно смерклось и окрестности скрылись от глаз наших: только один огонек блистал вдали и вблизи на различных возвышениях. Взошла луна и осветила нам слабым светом своим возвратный путь наш. Вся прогулка продолжалась около трех часов, а мы отдыхали менее получаса на дороге.
  Сюда буду чаще взбираться и один с книгою или с своими мыслями, с мечтами и с чувствами, которым душа в сих местах так охотно и свободно предается.
  Послал сочинения Эберта {11} с гр. Шадурским к Булг<акову>. Писал к нему, к Кар<амзину> и к Путяте, со штафетою вел. княгини к Нефед<ьевой> и к Молово...
  26/14 августа. После обеда опять я долго гулял с цесаревичем и говорил опять много и о многом: военные поселения. Я уступил ему тетрадь о военных пос<еления>х. Кажется он не расположен к ним. Замечания его о полку, который в сражении потеряет половину - и тогда деревня, к которой он приписан, опустеет. Неуравнительность в растрате людей. О семеновской истории. О М. Орлове и о его ланкастерских таблицах. Хвалит Воронцовские и удержал и ввел и употребляет их по сие время у себя. Глинка. Не определен инспектором в Каз<анский> корп<ус>, хотя цес<аревич> и представлял о нем гос<ударю> по желанию Коновницына. Я старался оправдать Гл<инку> и выставить его в настоящем виде, как энтузиаста ко всему доброму, не вмешивающегося в политику. {12} - Лунин. Н. Муравьев. Поездка их в военные поселения. Старался оправдать их, особливо Мур<авьева>. - Андреевский! - Греч, которого цес<аревич> смешивал с однофамильцем его. - О Сперанском. Отзывы о Карамзине. Фовицкий сказывал мне, что читает ему ежедневно его "Историю". Обед в день св. Георгия и в два полковые праздника.
  Расставшись с велик<им> кн<язем>, я опять пошел к Зонтагу, но уже прямою дорогою, по тропинке весьма узкой и каменистой. Я с трудом и усталый взобрался по крутизне горы и вышел на дорогу уже между трех крестов и Зонтагом. Не доходя до него, сел отдохнуть на скамью, с которой, чрез деревья, смотрел на заходящее за горы солнце. У трех крестов. Отсюда свободно открывалось предо мною почти полукружие всех окрестностей Карлсбада. Гора одна над другою воздымаются; а вдали кое-где от лесных испарений курился фимиам тому, который висит над головою моею между двумя разбойниками! Здесь, в сии блаженные минуты, я все постигаю и конечно не слабым умом, но чувством и тою душою, которой возношусь над сими горами и падаю к ногам распятого!
  Взбираясь сюда я намеревался, отдыхая на скамье, прочесть несколько страниц из Жан-Поля, которого ношу с собою, но что скажет он мне, что бы теперь сильнее не отозвалось в моем сердце!
  От трех крестов (386 сажень от Зонтага) спустился я в Вавилон, еще 133 сажени ниже трех крестов. Солнце совсем уже закатилось. Часть неба покрылась ярким пурпуровым цветом. Начинало темнеть и в воздухе распространилась уже вечерняя свежесть. Я дождался у камер-обскуры луны. Она взошла и осветила другим светом потемневшие леса и горы. Все было тихо и в душе моей и в окружавшей меня природе. Я насладился еще несколько минут и сею красноречивою тишиною, и благодатным влиянием прекрасного вечера и неизобразимых теней, рисовавшихся между лесов, долин, и наконец какою-то торжественностию прохладной ночи. - Взор мой старался проникнуть вдаль, но бледный свет луны ему не благоприятствовал. Я пошел в палатку, и добрый чех напоил меня опять шоколадом. В 8 часов я начал по большой дороге спускаться к городу, один, по горам, окруженный дремотою лесов...
  29/17 августа. Сегодня познакомился с Багезеном, датским поэтом автором "Партенанцы" и разных мелких стихотворений, более эротических. Он за 34 года пред сим путешествовал с Карамзиным, помнит его. {13} Знает Блудова, Мих<аила> Орлова. С восхищением, со слезами на глазах говорил о принцессе Ловиц - и теперь, по словам его, закроет глаза навеки, ибо другого, подобного ей ангела, уже более на земле не увидит. Готовит какую-то новую поэму, отдохнув 15 лет после издания последнего своего сочинения. О теперешней нем<ецкой> словесности говорит с сожалением; даже и ученые труды Гете, о которых я ему напомнил, по его мнению не заслуживают той славы, коею возвеличили их литераторы-журналисты, ожидая такой же похвалы и от Гете. 34 года странствует Баг<езен> по Европе и знакомится со всеми; от кедра - до пиона; от Наполеона - до меня...
  30/18 августа. Сегодня был у меня два раза Багезен. Поутру просидел более двух часов и помешал мне гулять, и с час после обеда. О чем и о ком не говорил он? - О литературе судит здраво и, кажется, беспристрастно. Шеллинга, ни его философию - не любит, и совершенно винит его в ссоре с Якоби, называя последнего немецким Платоном (Статья в Ж. Поле "Jakobi, der Dichter und Philosoph"). Он восхищается нравственным характером Якоби и изображает его мудрецом в жизни и в сочинениях. Я рад, что нашел подобное моему мнение о Якоби. Ж. Поля описывает, как уже отцветшим, сухим и педантом в обращении. Знавал Наполеона, Лафайета, Benj. Constant, Mad. Stahl и отца ее. Долго жил в Париже, но выговор сохранил датский. Обещает издать 15-летний плод трудов своих. Страдает и пишет беспрестанно. Знавал Фихте и рассказал мне любопытное первое знакомство Фихте с Кантом* Он желал представиться германскому Аристотелю и обратить его внимание к себе, приехал в Кенигсберг и прежде, нежели пошел к нему, решил сделаться ему известным произведением оригинальным, заехал в трактир и написал первое свое сочинение: О религии.
  Кант прочел, изумился, и Фихте сделался его частым собеседником в пребывание свое в Кен<игс>берге...
  1 сентября/19 августа. Багезен читал мне свои стихи в ответ на послание к нему шведа Бринкмана. Последнее более мне понравилось. Оно короче ответа и в нем более огня. Баг<езен> напротив утомил меня 36 страницами.
  После обеда Вибекинг показывал мне сочинение свое и планы водяным строениям - uber die Wasserbaukunst; {14} тут видел я и доктора Пешмана, которого совету последую завтра.
  Я заходил к мюнхенскому еврею - и видел у него шпагу принца Евгения, осыпанную бриллиантами, с французским имперским орлом. Он продает ее за 1500 дукатов. В мантии его, которую он носил, как вице-констабль, в Мюнхене играют на театре, при представлении "Жанны д'Арк" - Sic transit gloria mundi!
  Виб<екинг> показывал мне венского ценсора (Рупрехта), который осматривает все книжные лавки в империи; доносит о запрещаемых Меттерниху. Недавно и здесь взято полицией книг на 2 т<ысячи> гульдинов у книгопродавца. Виб<екинг> уверяет, что ни горничная девка, ни камердинер, без совета Рупрехта, к императору не принимаются.
  В Париже кланяться от Виб<екинга>-Cuvier и директору des ponts et chaussees <пропуск > и осмотреть институт его в 12 часов.
  2 сентября/20 августа. Сегодня видел я у Шпруца Шеллинга и - Дюпора, дружно разговаривающих; заметил Ч<аадаев>у расстояние между головою одного и ногами другого; {15} но приятель мой отвечал мне: Есть, однако, между ними нечто общее: Tous les deux ont ete dans les espaces? Дюпор оставил свое ремесло и с блистательной сцены, на которой видела его вся Европа, сошел в мирную долину, близ Вены; купил себе там домик и живет в нем с миловидною женою своею, в полной независимости, благодаря ногам своим. Вот и еще с Шеллингом сходство: в нем практическая философия - в том умозрительная. Кто из них довольнее своею участию? Пантеист ли - или le premier caracoleur de l'Europe, как называет Дюпона Лафероне.
  "La religion etant la raison des choses", comme le dit M. de St.-Martin, "aucun developpement interieur ne pourrait etre interdit par elle". Вот ответ обскурантам и всем тем, кои хотят противиться успехам просвещения, ответ католическим правителям, кои думают удержать свет реформации, во все поры во владения их проникающий и никакими заставами, цензорами и военными массами не отразимый. Напротив: в Австрии и в России блеснул он в последнее время со штыками, кои победа вынесла из бурной Франции...
  В Байрейте видеть J. Paul. Сказать ему, чтобы не переменял ничего в своих сочинениях при новом издании, чтобы скорее напечатал полное издание; ибо он очень болен и может умереть скоро. Два замечания на его замечания в критике на Mad. Stahl о нем<ецкой> литературе...
  4 сентября/23 августа. Город пустеет примерным образом. На улице нашей, самой многолюдной, уже мало движения. Только поутру, во время обедни, город оживился. Ввечеру, когда зажглись огни, мало их было видно в окнах. В Саксонской зале обедали, кроме нас, только уже двое. Пасмурная погода и дождь навели грусть и на меня. Гулял мало и, возвратившись скоро домой, принялся читать Державина, который напомнил мне детство, или по крайней мере первую молодость и брата Андрея. Я читал его с ним на берегу Волги и Колмогора. Памятник Герою - памятен душе по первым впечатлениям, им произведенным. Мы читали его в ссылке - прежде нежели знали жизнь Репнина.
  27 августа/8 сентября. Купил книжку Багезена "Der Karfunkel oder Kling-Klingel Almanach", {16} по рекомендации Куно, который подарил мне свое сочинение, и досадую, что бросил деньги по пустому и потерял 1/4 часа на чтение. Как можно так несчастливо подражать Ж. Полю и написать 100 глупых сонетов в насмешку над сонетистами того времени в Германии (1809 года). В досаде пошел к автору ее. Но страдания его физические удержали меня от упреков; а он, как обыкновенно с автором случается, о худшем своем произведении говорит мне как о примечательнейшем, и полагает, что эта книжка подействовала на вкус той эпохи и удержала сонетистов. Главные из известных осмеянных авторов суть: Тик, Шлегель, Вагнер и проч. Но, кажется, он имел в виду и философов: по крайней мере имена их тут так, как и m-me _Сталь_, под именем m-me _Dacier_. Каламбур, которым автор очень доволен...
  9 сентября/28 августа... Я встретил Шеллинга на дороге к Постгофу, долго разговаривал с ним о сочинениях St.-Martin; он читал некоторые из них; нашел в них свои мысли - и не хочет читать другие до тех пор, пока не издаст полную систему свою, дабы не мешать развитию собственных мыслей своих, так как он не читает почти ничего из области философии и мистики. Он называет St.-Martin - ein geistiges Cadaver потому, сколько я понял, что в нем много истинного духа; но не развитого, сокрытого в мертвой шелухе. Он не успел или не мог раскрыть все, что было в нем духовного.
  Шел<линг> сказал мне, что жалеет, что не может объяснить хода или, лучше, внутреннего развития своей системы, - а я еще более о сем жалею, ибо его словесное объяснение послужило бы мне при чтении книги его в Париже...
  13/1 сентября. В первый раз ходил к колодцу кислой воды, Sauerbrunnen, который устроен параллельно с дорогою в Постгоф, в итальянском вкусе. Простой народ пьет эту воду вместо квасу, особливо в жаркие дни, и уверяют, что и в жар она не вредит и <не> простужает.
  После обеда с Моденом и с Сережей ездили за 2 часа отсюда в Эльбоген, уездный городок, из старой крепости построенный и лежащий в глубокой долине. Старый замок Эйхе, полуразвалившийся, стоит на крутом утесе и почти окружен рекою Эгрою, которая обтекает замок почти со всех сторон, кроме той, по которой выезжают в город. Вокруг крепости идет дорожка. Вид прелестный, и окружность живописная. Мы ходили в ратгауз, где показывали нам аеролит, упадший, как полагают, с неба. Клапрот, Вернер и Мейтербах (!) рассматривали его; отослали часть в Вену; но с цельного сняли

Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
Просмотров: 372 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа