Главная » Книги

Маяковский Владимир Владимирович - Выступления в стенографической и протокольной записи (ноябрь 1917..., Страница 9

Маяковский Владимир Владимирович - Выступления в стенографической и протокольной записи (ноябрь 1917-1930)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

игенции присуще.
   Они забыли о том, что кроме революции есть класс, ведущий эту революцию. Они пользуются сферой уже использованных образов, они повторяют ошибку футуристов - голое преклонение перед техникой, они повторяют ее и в области поэзии. Для пролетарской поэзии это неприемлемо, потому что это есть закурчавливание волосиков на старой, облысевшей голове старой поэзии. Я думаю, что в дальнейшем, когда мне придется разговаривать по этому вопросу и проанализировать все способы воздействия конструктивистов на массы, я покажу, что это самое вредное из всех течений в применении к учебе, какое можно себе представить.
   Тут товарищи перечисляли некоторых поэтов,- я не могу их прочесть всех, но я взял двух - четырех. Есть, например, здесь Борис Соловьев. Он пишет: "И долго носился я с первой строкой, как с Евой носился создатель..." Во-первых, это библейская чушь, а во-вторых, создатель не носился с Евой,- он -сделал просто: взял ребро и сделал Еву. Что это значит? Это - пользование старым негодным поэтическим арсеналом, негодным на всех этапах нашей работы. Взять дальше, скажем, этого самого Анатолия Кудрейко. Я не знаю, у какого еще конструктивиста могли бы быть мыслимы эти строчки:
  
   В ночи скрипит сухая ель,
   И вот (уж сколько лет!)
   Как вторит мне виолончель,
   Тромбон и флажолет.
  
   Это - пастушески-пасторальная оснастка поэтического произведения. (Вера Инбер: "А мы тут при чем?") Я сначала беру за хвост, а потом выволакиваю остальное. Флажолет - это в нашем употреблении не музыкальный инструмент,- это способ игры на скрипке, и смешивать его с разного рода музыкальными инструментами нельзя. Есть в словаре и другое определение этого слова: "Особый вид флейты". Объяснить это нечем, кроме того, что эта поэзия идет не по линии создания новой пролетарской поэзии, а по линии декаданса, старой упадочнической поэзии. У любого дальнейшего поэта, какого угодно, можно найти такие строки - возьмем стихи Гусева:
  
   Мой дед,- не знали вы его?-
   Он был нездешних мест.
   Теперь за тихою травой
   Стоит горбатый крест.
  
   Это такой грошовый романтизм, давно выкинутый из арсенала революционной поэзии, что смешно им орудовать.
   Тут все ассоциации, какие есть у человека, идущего; от редакции до вуза и обратно.
   Броневик воспринимается им как бегущее существо, которому безразлично куда слоняться. Это - отсутствие, устремленности в литературе, классовой направленности, отсутствие подхода к поэзии как к орудию борьбы,- оно характерно для конструктивизма и не может быть иным и по своему существу, так как эта группа была враждебна не только в литературе, но у нее есть элементы и классовой враждебности. Это не относится ко всем конструктивистам, не деквалифицирует отдельных конструктивистов, не закрывает им выхода на пролетарскую дорогу, но это показывает, что нужно менять классовое нутро, а не классовую шкуру, как говорил вчера Агапов. (Аплодисменты.) Вот единственно честный способ объединения пролетарских сил в области пролетарской литературы.
   Я остановлюсь <остановился?> на отдельных вещах конструктивистов второго призыва, чтобы не останавливаться на остальных вещах. Обидно, что наши поэтические так называемые склоки люди воспринимают как развлечения, вошедшие в систему литературной конкуренции.
   Я демонстрировал одно стихотворение Зелинскому, и он сказал, что у него шерсть поднялась на спине от этого стихотворения. Я хочу указать, что наша работа - работа практического органа советской поэзии на потребу сегодняшнего дня - вынуждается не низким уровнем нашей квалификации, а тем, что мы умеем пустить ее на самое нужное дело - на дело классовой борьбы пролетариата. Сейчас идет жестокая борьба старых эстетов с дворянскими установками против тех или иных отрядов пролетарской поэзии. Должна быть инженерная литература, инженерная поэзия, и производными от нее должны быть произведения для повседневной газетной работы. Но ставить всю газетную работу под знаком "стишки, профсоюзишки" и т. д.- это совершеннейшее безобразие.
   С завода пришел один рабочий и сказал: "Нам нужно написать стихи по поводу борьбы с потерями". Этот рабочий явился в "Красную новь", и красноновисты ему сказали: "Дайте нам материал, а мы уже напишем, то есть когда вы уже закончите свое дело, тогда мы напишем". Поэтому дайте, товарищи, по рукам тем, кто будет приравнивать газетную работу к халтурной работе.
   Еще несколько последних замечаний по поводу кризиса поэзии. Сейчас, по-моему, не кризис, а расцвет поэзии по количеству сил, устремленных на этот вид литературного оружия. Например, театральная работа: "Выстрел", полемика с ТРАМом, полемика комсомольских бригад, работа Сельвинского "Командарм 2". То, что литературная молодежь идет по линии поэтической работы, - все это указывает, что у нас налицо подъем. Тем большая ответственность лежит на нас - овладеть этим подъемом и пустить его по нужному руслу. Меня очень удивил судебный приговор Селивановского по поводу того, что за текущий отчетный год конструктивисты положили на обе лопатки Леф.
   Первое замечание: не объединяйте Реф и Леф. Леф - это эстетическая группа, которая приняла нашу борьбу как факт, как таковой, и сделала из революционной литературы замкнутое в себе новое эстетическое предприятие. Реф - это переход работы наших писателей на коммунистическую направленность, то есть это та дорога, которая ведет по пути в РАПП. И если я вошел в РАПП, то только потому, что вся предыдущая работа меня к этому делу привела.
   Я, товарищи, вхожу в РАПП, как в место, которое дает возможность переключить зарядку на работу в организации массового порядка. Вызовите нас на соревнование с конструктивистами на любой завод, на любую фабрику, и мы посмотрим, у кого лопатки окажутся в пыли. Путь массовой работы влечет за собою изменение всех методов нашей поэтической работы.
   Заканчивая свое небольшое слово, я говорю: ни в коем случае не следует считать сказанного сегодня выражением всей системы моих поэтических взглядов, которые должны меняться и на которые мой вход в РАПП должен также наложить известный - и даже очень большой - отпечаток.
   Затем я считаю, что в системе критики и обоснования пролетарской поэзии доклад т. Селивановского может быть признан только дискуссионным докладом. Есть вещи бесспорные, для нас неприемлемые, и к этим, вопросам нам придется еще вернуться в дальнейшем. (Аплодисменты.)
  
  

ВЫСТУПЛЕНИЕ

НА ОБЩЕМОСКОВСКОМ СОБРАНИИ

ЧИТАТЕЛЕЙ "КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ"

21 февраля 1930 года

  
   Товарищи, я сознательно выступаю не в концертном отделении вечера "Комсомольской правды", а после вступительного слова т. Троицкого. Дело в том, что концертное отделение обязательно связано с игривостью в голосе, с красивыми манерами, с отставлением ножки в балетных па и т. д. Пора, товарищи, нам переключить уважение к литературе из эстетического отношения в общественное, в социальное, в политическое отношение. (Аплодисменты.) Пора, товарищи, сделать нам литературу из голосовых упражнений действительным оружием нашей повседневной, огромной и в мелочах и в больших проблемах <жизни>.
   Вот здесь т. Троицкий говорил о важнейших задачах "Комсомольской правды", о проведении промфинплана, об участии бригад в деле строительства социализма и т. д. Поэтов сегодня назначено шесть штук, а кроме Молчанова никто не пришел. Остальные сидят и ждут, когда наступит момент выявления своих собственных лирических переживаний.
   Сейчас в сравнении с прошлыми годами, с прошлыми месяцами и неделями перед комсомолом стали десятки новых проблем. Ну, скажем, двадцать пять тысяч пролетариев на фронте нашего колхозного строительства - первая проблема; другая проблема - от ударных бригад к ударным цехам, от цехов к ударным заводам.
   Следующая проблема - солидарность международного пролетариата возрастает. Мы знаем речи чехословацких депутатов; мы знаем сегодня речь депутата в польском сейме, который открыто говорит, что фашистское правительство, заключая договор с германским правительством, подготовляет интервенцию против Советского Союза, и т. д., и т. д.
   Мы знаем десятки жгучих и важных проблем сегодняшнего дня. А где поэт? Куда, к чортовой матери, эти поэты запропастились? Их нет ни в одной газете, и в том числе и в "Комсомольской правде". Мы должны сказать, что наша литература углубилась в голое эстетство. В поисках самовыражения, лирической сущности своей собственной души литератор оторвался от самого главного: быть активным бойцом, активным работником на фронте нашего социалистического строительства. (Аплодисменты.) Я очень рад, что комсомольская аудитория, к которой я обращаюсь все время с начала революции, к которой я обращался и раньше, когда говорил о молодых кадрах в любой отрасли культурной работы, я очень рад, что комсомольское собрание меня поддерживает. Взгляды редакции "Комсомольской правды" на этот вопрос от моих взглядов не отличаются. Прав т. Троицкий, когда говорит, что комсомольцы должны стать активными участниками и работниками "Комсомольской правды". Что значит стать активным участником в "Комсомольской правде"? Это перво-наперво вынуть перо и уметь им тая или иначе выводить буквы, уметь писать.
   Я утверждаю категорически, что- это самое оружие у нас вытащено из рук или направляется неправильно, неверными руками. Если товарищи политически в литературной странице "Комсомольской правды" вели правильную борьбу против так называемых конструктивистов, которые являются, как я сказал на конференции РАПП, не индустриалистами, т. е. пролетариями, старающимися в порядке проведения пятилетнего плана, в порядке осуществления социализма расширить индустриализацию Советской страны, а они являются индустряловцами, они хотят провести индустриализацию, как устряловцы,- то все же в этих страницах много недостатков. Она <"Комсомольская правда"> правильно вела борьбу против тех, кто говорит: безразлично, какая техника окажется в наших руках, чорт с ней, с классовой борьбой. Правильно т. Троицкий говорит о решительной борьбе против этой группы. Права "Комсомольская правда", когда она ведет борьбу против этих поэтов, и права, когда хочет в ближайшее время развернуть борьбу против омещанивания, загнивания бывших пролетарских поэтов, которые сегодня становятся трубадурами, а иногда и трубодураками современного мещанства.
   Сейчас, в эпоху обострения классовой борьбы, когда мы выкорчевываем последние корни капитализма и кулачества в нашей стране, когда требуется самое ясное понимание классовых задач комсомолом на всех фронтах, в частности в области литературы, мы не можем отступить назад и не быть водителями современной фаланги общественности, современного войска литературы. Я употребил слово "фаланга" и подумал: чорт его знает, что такое фаланга. Я беру сегодняшний номер журнала "Пятидневка", там написано: "Коммунисты - в железную фалангу". Ну, а кто знает, что такое фаланга? Она существовала только в греческой истории. Вот коммунисты в этой фразе - понятно. А фаланга - может быть, это ядовитое животное. Почему не сказать: коммунисты - в железные ряды.
   Сегодня я видел карикатуру: бюрократ из рога изобилия кидает бумажки на стол другого бюрократа. Кому из современных читателей этот чортовый рог изобилия понятен? Это - графическое изображение из греческой мифологии, а сейчас это - труба от громкоговорителя радио. Комсомолец смотрит и думает: чего он из радиотрубы кидает? Вот как отнесется к этой карикатуре всякий, кто посмотрит на нее открытыми глазами.
   Мы знаем, что литературная работа, показ эстетики являются надстроечным вопросом над основными вопросами построения экономической жизни Советского Союза. Мы знаем, что сейчас, на тринадцатом году существования Советской республики, эти вопросы должны быть поставлены.
   И вот со всей ответственностью писателя, который старается поставить свое перо при любых условиях на службу социалистического строительства, я вам говорю, что те переживания и разглагольствования лирического порядка, которые проводятся так называемыми нашими поэтами через так называемые наши страницы на девяносто процентов в наших условиях,- это старый, прожитый день нашей литературы.
   Сейчас развернулось колоссальное движение ТРАМа. Я выступал месяц назад на Колпинском заводе, за тридцать верст от Ленинграда. Вы представьте себе положение писателя, который изъездил огромные центры бывшей России, теперь Советской республики, был в Харькове, Киеве, Минске, Саратове. Но кто мог предполагать существование какого-то Колпина,- Колпина, где сколько-то тысяч жителей?!
   И вот в зале, который больше зала Московского комитета, собираются восемьсот-девятьсот колпинских рабочих, которые вооружены по последнему слову литературной техники и литературных знаний. Они задают такие вопросы после чтения писателя и поэта, какие, я предполагаю, в любой культурной аудитории любой Европы могут быть заданы. Это показывает страшный рост и расширение сектора возможностей наших литературных произведений. Я разговаривал с трамовцем, девятнадцатилетним парнишкой. Он мне рассказывал схемы своей драмы, перед которой я развесил уши. Я двенадцать лет пишу и занимаюсь театральной работой, я - драмщик и человек, знающий это дело, и развесил уши. До того мне понравилось. Он говорит: вот у наших комсомольцев часто скука бывает. Смотришь, парень опустил ресницы на карие глаза и загрустил. Девушка у станка загрустила... и вдруг рука попадает в штамповальный станок. Я хочу в своей драме-пьесе определить, как сходит с человека скука и как она драматически разрешается.
   И такая замечательная проблема исходит из гущи нашего рабочего комсомольского молодняка. Она показалась мне более существенной и важной, чем любое исследование старых писателей. Почему в литературе нашей нет ничего подобного? Почему мы имеем семь-восемь профессиональных нытиков, профессиональных комсомольских плакальщиков, которые пишут изо дня в день в газете, а не имеем полного сращивания с нашей производственной темой?
   Я заявляю сегодня и проведу это в жизнь: я пойду в ближайшие дни на большое предприятие Москвы, соберу ребят, которые занимаются корявым писанием, переделыванием фактов в рифмы, <но> не занимаются насущной жизнью на заводе, и постараюсь сделать такую же работу, как ТРАМ,- создать поэму "Электрозавод". Не только поэму Маяковского, как есть, а передав мысли и чаяния лучшей части, авангардной части этого завода. (Аплодисменты.)
   Почему, товарищи, эти важнейшие вопросы сегодняшней литературы ни в какой степени не разрешаются "Комсомольской правдой"?
   Выступаю я после т. Троицкого, не в разлад с ним, а в дополнение, я требую от этого собрания и всей комсомольской массы активной поддержки тех, кто борется за настоящую поэзию, за становление сегодняшнего писателя активным участником социалистического строительства. (Бурные аплодисменты.)
  
  

ВЫСТУПЛЕНИЕ

НА ВЫЕЗДНОМ ЗАСЕДАНИИ

ХУДОЖЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО СОВЕТА

ЦЕНТРАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ГОСЦИРКАМИ

28 февраля 1930 года

  
   Товарищи! Сегодня ХПС ЦУГЦа вместе со мной хочет вас ознакомить как с методами своей работы, так и со сценарием предполагающейся постановки меломимы "Москва горит", написанным мною. Нам надо ввязать ваш культактив в работу как ХПС ЦУГЦа, так и советского писателя.
   Само по себе искусство цирка - самое распространенное и самое любимое пролетариатом - но в какой мере это искусство отображало и отображает наш сегодняшний день? Да ни в какой!
   Предлагаемая вам сегодня моя меломима "Москва горит" представляет из себя такой опыт, когда историко-революционная меломима-хроника будет пытаться в апофеозе показать сегодняшний день. Я не изображаю Красную Пресню,- я даю общее представление о 1905 годе. Я хочу показать, как рабочий класс пришел через генеральную репетицию к сегодняшнему дню.
   Это дружеская проба установки контакта между писателем, ХПС ЦУГЦа и вами, рабочим активом. (Аплодисменты.)
  
   Председатель предлагает задавать вопросы докладчику.
   Вопрос. Я боюсь, что всего того, что нам обещает показать т. Маяковский,- цирк не сумеет показать.
   Все это очень похоже на пятый год.
  
   Да, конечно, режиссером приглашен т. Радлов и художником т. Ходасевич - специалисты по постановке массовых зрелищ.
  
   Вопрос. По-моему, циркового манежа для этого зрелища будет мало. Хорошо бы это показать на большом стадионе - вроде "Динамо". 1905 год автор отобразил очень хорошо, но там, где он переходит к семнадцатому году и дальше,- есть какая-то недоделанность. Чувствуется, что он поторопился и конец как-то скомкал. Кроме того, чувствуется во всем тексте какая-то доля подражания и заимствования из пролетарских писателей вроде Демьяна Бедного, Ваграмова и т. д.
  
   Да, конечно, я кое-чем пользовался, главным образом материалами 1905 года. Это сознательный литературно-исторический монтаж. Считаю необходимым провести общий просмотр одной из репетиций - поближе к постановке.
   Цирк сегодня начинает уходить от голого трюка, стараясь цирковые номера подавать в какой-то мере в социальном разрезе, например, вода у нас не просто вода, а выполняет служебную роль - смывая ложи, заборы. Лошади то же самое. Мы для того и приехали - чтоб, объяснив вам все это, получить от вас указания и ваше мнение.
  
   Вопрос. Как будет построена пирамида? Какой орел будет летать по цирку?
   Ответ дают тов. Иванов, Судьбинин и Маяковский.
   Вопрос. Вот жалко, что автор не дает массовых расстрелов, имевших место и у нас на Трехгорке и на фабрике Шмидта.
  
   Я нарочно не даю расстрелов, имевших место здесь,- я даю символы выпоротой и расстрелянной России.
  
   Вопрос. Много декораций - мало живых людей - мало истории. Хорош Керенский как историческое лицо. Надо было бы дать также и положительных лиц.
  
   Ваше утверждение никуда не годится, товарищ. Оно неправильно и ненужно. Я нарочно показывал белых "героев" и красную массу. Фактов в пятом годе много - но каждому надо дать и много места в меломиме - я же должен уложиться в один час сорок минут.
  
  

ВЫСТУПЛЕНИЕ

НА ЗАСЕДАНИИ ИСПОЛБЮРО ФЕДЕРАЦИИ

ОБЪЕДИНЕНИЙ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

7 марта 1930 года

  
   Товарищи, я хочу сказать о <некоторых> сторонах нашего вопроса. Первое - это тусклость работы нашей Федерации. Она действительно тускла, непопулярна. Мы неоднократно говорили, что она не ограничивается хозяйственными делами. Второе - о значении этой самой работы. Здесь говорилось о трех формах: газета, клуб, издательство. Когда Богданов говорит о задачах, которые стоят перед писателями, можно подумать, что мы собрались рассматривать писателя как <обособленную?> единицу. У нас нет задач, которые <не> существуют у всего Советского Союза, у политической партии. Мы должны работать под руководством коммунистических пролетарских кругов, всяческим образом должны связываться с массами. Работа этих трех разделов должна быть не случайна. Должны быть найдены общие функции Федерации. Но как это сделать? Я считаю, что первое же заседание исполбюро нам нужно перенести на предприятие. Одна из форм массовой работы - это выезды на предприятия, фабрики и заводы. Затем - установление взаимоотношений с читательскими и писательскими массами.
   Почему мы не устроили рабфака искусств, почему мы не устроили вечерних занятий? Нам нужно найти формы по линии массовой работы. Отлична форма выезда на предприятия, привлечения к нам для совместного обсуждения предприятий или рабочих организаций. Для работы с писательским молодняком нам нужно <изжить> кружковщину и свои силы каким-то образом сконцентрировать. Мы должны для этого использовать литературный институт, У нас масса бытовых и писательских вопросов.
   Вопрос о кадрах - это вопрос назревший. Мы провели партийную, советскую чистку, и, поскольку мы должны отвечать за наличие состава нашей организации, мы должны проверить наши кадры. Если аппарат станет более гибким и подвижным, мы приобретем право называться действительными писателями. Для того чтобы провести успешнее эту задачу, необходимо связаться с массой, с той массой, которая является производителем и потребителем. Всяческим образом избегать головотяпства. Вопрос о существовании Федерации, это вопрос - будем ли мы полезны для массы, сможем ли мы из этой массы достать для себя нужные силы.
  
  

ВЫСТУПЛЕНИЕ

В ДОМЕ КОМСОМОЛА КРАСНОЙ ПРЕСНИ

НА ВЕЧЕРЕ, ПОСВЯЩЕННОМ

ДВАДЦАТИЛЕТИЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

25 марта 1930 года

  
   Товарищ председатель очень пышно охарактеризовал, что я буду делать доклад, да еще о своем творчестве. Я и доклада делать не буду и не знаю, можно ли назвать так высокопарно творчеством то, что я сделал. Не в этом совершенно дело, товарищи. Двадцать лет - это очень легко юбилей отпраздновать, собрать книжки, избрать здесь бородатый президиум, пяти -десяти людям сказать о своих заслугах, попросить хороших знакомых, чтобы они больше не ругались в газетах и написали сочувствующие статьи, и, глядишь, что-нибудь навернется с этого дела. То ли признают тебя заслуженным, то ли еще какая-нибудь, может быть, даже более интересная для писательского сердца вещь. Дело не в этом, товарищи, а в том, что старый чтец, старый слушатель, который был в салонах (преимущественно барышни слушали да молодые люди), этот чтец раз навсегда умер, и только рабочая аудитория, только пролетарско-крестьянские массы, те, что сейчас строят новую жизнь нашу, те, кто строит социализм и хочет распространить его на весь мир, только они должны стать действительными чтецами, и поэтом этих людей должен быть я.
   Тут две трудности. Очень легко написать стихи такие, чтобы вас не раздражать: "Марш, марш вперед, рабочий народ!" "Товарищ комсомол, построй огромный мол!" "Красное знамя, раздувай пламя" и прочие вещи. Это очень понравится и на другой день забудется. Всю свою жизнь я работал не над тем, чтобы красивые вещицы делать и ласкать человеческое ухо, а как-то у меня все устраивалось так, что я неприятности всем доставлял. Основная работа - это ругня, издевательство над тем, что мне кажется неправильным, с чем надо бороться. И двадцать лет моей литературной работы - это, главным образом, выражаясь просто, такой литературный мордобой, не в буквальном смысле слова, а в самом хорошем! - то есть каждую минуту приходилось отстаивать те или иные революционные литературные позиции, бороться за них и бороться с той косностью, которая встречается в нашей тринадцатилетней республике.
   Я помню, двадцать лет тому назад мы поднимали разговор о новой красоте. Мы говорили, что мраморная красота музеев, все эти Венеры Милосские с обрубленными руками, вся эта классическая греческая красота не может удовлетворить те миллионы, которые входят в шумящем городе в новую жизнь и в будущем вступят на путь революции. Вот сегодня председатель собрания т. Кольцова во время доклада предложила мне конфетку, и там написано "Моссельпром", а сверху та же самая Венера. Значит, против чего ты борешься и боролся двадцать лет, оно уже сегодня входит в жизнь. Вот эта самая искривленная старая красота даже через конфетную бумажку распространяется у нас в массах, опять отравляя наш мозг и отравляя наше понятие об искусстве.
   Мне вот тут дали записку: "Тов. Маяковский, сделай упор в своем докладе не на комментарий к своим стихотворениям, а на непосредственное чтение их". Я сегодня пришел к вам совершенно больной, я не знаю, что делается с моим горлом, может быть, мне придется надолго перестать читать. Может быть, сегодня один из последних вечеров, но все-таки я думаю, что было бы правильнее прочесть несколько вещей для товарищей, которые их не слышали.
   Очень трудно вести ту работу, которую хочу вести я. Работу сближения рабочей аудитории с большой поэзией, с поэзией, сделанной по-настоящему, без халтуры и без сознательного принижения ее значения.
   Здесь две трудности. Одна трудность такого характера, что и поэты зачастую пишут так, что их не поймешь. Я вот привожу всегда пример и люблю его приводить. Я был на юге и читал стихотворение в газете. Целиком я его не запомнил, только лишь одну строфу:
  
   В стране советской полуденной,
   Среди степей и ковылей,
   Семен Михайлович Буденный
   Скакал на сером кобыле.
  
   Я очень уважаю Семена Михайловича и кобылу его, пусть его на ней скачет, и пусть она невредимым выносит его из боев. Я не удивляюсь, отчего кобыла приведена в мужском роде, так как это тоже после профессора Воронова операция мыслимая, но если по кобыле не по месту ударение сделать, то кобыла занесет, пожалуй, туда, откуда и Семен Михайлович не выберется. Таким образом, стихотворение, которое рассчитывали сделать героическим, на самом деле звучит юмористически, то есть благодаря неумелости автора, благодаря <отсутствию> отточенности в его пере, вместо того чтобы эффект получился ударный, за Буденного, получилось смешно. Люди сидят и везде смеются над этим стихотворением. А это бывает очень часто, даже с нашими очень прославленными поэтами.
   Вначале на выставке мне часто говорили, что я часто ругаю Жарова. Я приведу одну строчку из его стихотворения: "От горящей домны революции отошел великий кочегар". А на самом деле какие кочегары при домнах бывают? Не бывает их. И если отошел кочегар от домны, то нечего ему там вообще было делать. То, что поэт хотел сделать настоящим революционным образом, по существу стало ничего не значащей, пустой фразой. Значит, товарищи, с одной стороны, зачастую писатели пишут так, что или непонятно массе, или, если и понятно, то получается глупость.
   Значит, нужно сделать <так>, чтобы, не уменьшая серьезности своих вещей, сделать стихотворения нужными массе, то есть когда стихотворение возьмут, положат на руку и прочтут его пять раз, <и> скажут - хотя было и трудно понять, но понявши, мы обогатили свой мозг, свое воображение, еще больше отточили свою волю к борьбе за коммунизм, в борьбе за социализм.
   Второе. Зачастую наша аудитория бывает очень средней грамотности. Опять-таки мой излюбленный пример. Вот т. Шафир еще в 1923 году выпустил книжку о том, что понимает крестьянин Воронежской губернии. Как раз была сельскохозяйственная выставка, и везде говорили, что построен такой-то павильон, и вот он опрашивал крестьян, кто понимает слово "павильон". Оказалось, что никто не понимает. Наконец один поднял руку, говорит: "Я понимаю". Это, говорит, главный, который всеми повелевает,- это и есть "павильон".
   Вот две основные трудности. Привычка писателя сегодняшнего дня писать тем языком, который выдуман интеллигенцией, который был разъединен от языка улицы, от языка масс, и назывался литературным языком. Тем, который замыкался узким кругом салонов и интересами салонов,- о любви, о драмах на каком-нибудь балу и т. д. и т. д. С другой стороны, все еще низкий культурный уровень, который ежедневно поднимается <у> Дорвавшегося до культуры после Октябрьской революции рабочего класса, который быстро поднимается, но все же во многом еще стоит на низком уровне. Это отчасти мешает поэту общаться с такого рода читателями. Поэт часто не находит отклика благодаря тому, что такой человек не знает, о чем идет разговор. Значит, вот эти две линии - трудность понимания и <трудность> писания так, чтобы было понятно, не снижая темы,- тем языком, на котором говорит масса. Вот это основные трудности сегодняшнего писателя. Но грош цена нашим разговорам, товарищи, если вот я сегодня отчитаюсь и поговорю с вами и связь на этом порвется. То, что я вошел в РАПП, в организацию пролетарских писателей, показывает серьезное и настойчивое мое желание перейти во многом на массовые работы. Но, конечно, здесь нельзя быть кустарем, нельзя каждому объяснять азы, нужно ввести ту или иную организованную форму постоянного общения. Вот товарищи предлагают, чтоб я читал здесь каждое свое новое произведение. Я с удовольствием принимаю это и в свою очередь говорю о своем более длительном контакте, а именно, о создании кружков, где можно было бы работать по разработке литературных вопросов, даже не в качестве учения, а просто разговоров за чаем действительно из интересующихся литературой товарищей.
   Теперь от этого общего введения я на пять минут перейду к моей выставке. Для чего я ее устроил? Я ее устроил потому, что ввиду моего драчливого характера на меня столько собак вешали и в стольких грехах меня обвиняли, которые есть у меня и которых нет, что иной раз мне кажется, уехать бы куда-нибудь и просидеть года два, чтобы только ругани не слышать.
   Но, конечно, я на второй день от этого пессимизма опять приободряюсь и, засучив рукава, начинаю драться, определив свое право на существование как писателя революции, для революции, не как отщепенца. То есть смысл этой выставки - показать, что писатель-революционер - не отщепенец, стишки которого записываются в книжку и лежат на полке и пропыливаются, но писатель-революционер является человеком - участником повседневной, будничной жизни <и> строительства социализма.
   Эстетики меня ругают: "Вы писали такие замечательные вещи, как "Облако в штанах", и вдруг - такая вещь". Я всегда писал, что есть поэзия инженерного порядка, технически вооруженная, но есть поэзия массового порядка, являющаяся с другим вооружением, с вооружением рабочего класса. В области халтурщины я не работал, но я никогда не отказывался ни от какого стихотворения, ни на какую тему современности, начиная от стихотворения о кулаке и кончая стихотворением о кошке и о кошачьих шкурках Госторга и т. д.
   С другой стороны, я говорил и писал о непосредственном внедрении в производство. Очень часто говорят, что писатель должен войти в производство, а для этого какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что это - не так и это - не так. Я считаю, что нужно, по крайней мере, с производственниками совместно работать, а если не это, то нужно другое участие во всей будничной работе цеха. Я понимаю <эту> работу так, чтобы выполнялся лозунг - не совать руки в машину, чтобы выполнялись мероприятия, направленные к тому, чтобы электроток не разбил рабочего, чтобы не было на лестнице гвоздей, чтобы не шевелили стремянку, чтобы не получить удара молотком. Я своим пером, своими рифмами к этому призываю, и это не менее важно, чем самые вдохновенные темы волосатых лириков.
   У меня есть стихотворение про соски - замечательные соски - "готов сосать до старости лет". Против этого были возражения, а я говорю, что если до сих пор в деревне кормят грязной тряпкой ребятишек, то агитация за соски есть агитация за здоровую смену, за культуру.
   Почему я должен писать о любви Мани к Пете, а не рассматривать себя как часть того государственного органа, который строит жизнь? Основная цель выставки - расширить ваше представление о работе поэта, показать, что поэт не тот, кто ходит кучерявым барашком и блеет на лирические любовные темы, но поэт тот, кто в нашей обостренной классовой борьбе отдает свое перо в арсенал вооружения пролетариата, который не гнушается никакой черной работой, никакой темы о революции, о строительстве народного хозяйства и пишет агитки по любому хозяйственному вопросу.
   Выставка большая. Я сказал, что ничего не собирал. Права Кольцова, что мы здесь немного собрали, поэтому она просит пополнить выставку материалом, который есть. Это правильно. Взять, например, <материал> по такому делу, как театр,- у меня на этой выставке не выставлено ни одного макета, в то время как у меня было около десяти центральных постановок "Мистерии-буфф", Записанной) к первой годовщине Октябрьской революции. Это - та пьеса, с которой начался театральный Октябрь.
   Затем была сатирическая поэзия в первом театре Сатиры, первые антирелигиозные агитки относятся к тому времени. Затем - постановка "Клопа", "Бани". Вы видите, что этот материал <эта выставка?) не представляет Даже и десятой части того материала, который можно было бы выставить.
   Очень часто встречается такая организация людей, которые приходят в райком и говорят: "Подождите, дайте партию, дайте марксизм , и мы обещаем через два года гениальное произведение". А придешь - ничего не делают. Скажешь: "Ты ничего не делаешь".- "Как ничего не делаю? На меня вдохновение <ни>сходит".
   Товарищи, вторая <моя> задача - это показать количество работы. Для чего мне это нужно? Чтобы показать, что не то что восьмичасовой рабочий день, а шестнадцати-восемнадцатичасовой рабочий день характерен для поэта, перед которым стоят огромные задачи, стоящие сейчас перед Республикой. Показать, что нам отдыхать некогда, но нужно изо дня в день не покладая рук работать пером. Я вспоминаю "окно РОСТА", это огромное полотнище, чуть не в четверть стены, и такое "окно" мне пришлось сделать не однажды, а около. 400 диаграмм, около пятнадцати плакатов, значит всего около 5000 плакатов. Как мы делали? Я помню, что мы ложились в два-три часа ночи, клали под голову вместо подушки полено,- подушка была, но мы боялись проспать. При такой только напряженной работе должен заявить себя поэт сейчас перед рабочей аудиторией.
   Я, приводя эту мою выставку, привожу очень мало комментариев к ней, а комментариев можно было бы привести очень много. Взять, например: там есть одна книжка - "Азбука" называется. Это очень интересная страница из истории нашей революционной поэзии. Она была написана, кажется, в 19-м или 20-м году к одной из годовщин - "помощь Красной Армии". Она была написана как пародия на старую, была такая порнографическая азбука. Не в этом дело. Она была написана для армейского употребления. Там были такие остроты, которые для салонов не очень годятся, но которые для окопов шли очень хорошо. Например:
  
   Вильсон важнее прочей птицы.
   Воткнуть перо бы в ягодицы...
   и т. д.
  
   Эту книгу, написавши, я принес печатать в Центропечать. Там сидела не вычищенная еще машинистка одна, которая с большой злобой мне сказала: "Лучше я потеряю всякую работу, но эту гадость я переписывать не буду". Вот с этого начинается. Дальше, никто не хотел эту книжку печатать. Типографии не было. Я нашел одну пустующую типографию тогдашнего Строгановского училища, сам перевел на камень. Рабочих не было, кто бы мог пустить в ход машину. Мне самому приходилось пускать ее в ход. Не было никого, кто бы принял уже напечатанные листы. У меня были приятели, с которыми я это сделал. Нужно было покрасить, не хватало краски, мы от руки три-пять тысяч раскрашивали и дальше весь этот груз на собственной спине разносили. Это по-настоящему ручная работа в пору самого зловещего окружения Советского Союза. Свою работу эта книжка сделала. И вот года три тому назад я был в Ленинграде, и мне вдруг дают такие сведения: у вас какая-то книжка конфискована. Я думаю - какая это? Оказалось - "Азбука". В чем же дело? А в том, что на этой книжке написано "Азбука" и ее какой-то чиновник взял и отправил в детские дома Ленинграда. Учительница берет и читает: "Воткнуть перо бы в ягодицы", и ругает<ся>, какие Маяковский для детей скверные азбуки пишет. Вот это показывает, как неправильно применяются стихотворения, написанные не на ту аудиторию, на которую они распространяются, и падают тяжестью обвинений на автора. А на самом деле автор здесь ни ухом, ни рылом в этом не виноват и сделал своей книжкой в определенное время очень и очень полезное и нужное дело.
   Эта выставка вся нуждается в очень больших и серьезных комментариях. Товарищи наши из бригады стараются эту выставку продвинуть, за что я им бесконечно благодарен, так как я считаю, что это совершенно правильно. Вот сегодня я прочел газету или журнал, кажется, "Рабочий и искусство", там написано, что в Ленинграде состоялся 45-летний юбилей гримера Большого театра. Так вот на юбилее гримера, на 45-летии его полезной Деятельности приклеивания усов и бород, выступал сам председатель Союза Рабиса т. Боярский и, отмечая его полезную деятельность, сообщил, что его полезная деятельность будет ознаменована напечатанием брошюры. А вот мне каталога даже не удалось напечатать, потому что приходится каждую минуту доказывать, что деятельность поэта и работа поэта - необходимая работа в нашем Советском Союзе.
   Я сегодня отнюдь не собираюсь делать пышного доклада. Я только делаю эти небольшие вводные предложения, с тем чтобы сами собравшиеся здесь ребята высказались, или задали бы вопросы, или дали бы направление дальнейшей работе, сделали бы практические предложения и т. д., и т. д. Сам я сейчас перейду к чтению своих стихотворений.
   В моей работе был перерыв года два-три, когда я занимался стихами, но главным образом живописью и рисованием. И только приблизительно с 1912-1913 года я стал регулярно печататься и литература стала моей окончательной профессией.
   Я прочту вам вещи двенадцатого года. Нужно сказать, что эти вещи наиболее запутанные, и они чаще всего вызывали разговоры о том, что они непонятны. Поэтому во всех дальнейших вещах вопрос о понятности уже встал передо мной самим, и я старался делать вещи уже так, чтобы они доходили до возможно большего количества слушателей.
  
   Председатель. Товарищи, может быть, мы сделаем так: т. Маяковский прочтет нам одно стихотворение сейчас, потом мы приступим к разговариванию, как говорит т. Маяковский. Владимир Владимирович ознакомится с записками, которые имеются, а сейчас попросим какое-нибудь одно стихотворение.
  
   Я прочту несколько стихов, потому что по одному представления не будет. (Читает стихи.)
   Последняя из написанных вещей - о выставке, так как это целиком определяет то, что я делаю и для чего я работаю.
   Очень часто в последнее время вот те, кто раздражен моей литературно-публицистической работой, говорят, что я стихи просто писать разучился и что потомки меня за это взгреют. Я держусь такого взгляда. Один коммунист <мне> говорил: "Что потомство! Ты перед потомством будешь отчитываться, а мне гораздо хуже - перед райкомом. Это гораздо труднее". Я человек решительный, я хочу сам поговорить с потомками, а не ожидать, что им будут рассказывать мои критики в будущем. Поэтому я обращаюсь непосредственно к потомкам в своей поэме, которая называется "Во весь голос". (Читает стихи.)
   Я читал самые трудные из всех моих стихотворений и самое последнее, сделанное добросовестным образом, и то, что оно дошло до вас, это очень и очень интересно. Это значит, что мы должны, не снижая своей техники, работать исключительно на рабочего читателя. (Аплодисменты. )
  
   Председатель. Тов. Маяковский очень устал. Пока он немножко отдохнет, мы заслушаем еще одно слово - Славинского.
  

Ответы на записки и выступления

  
   Товарищи, здесь очень много записок, но вопросов сравнительно немного. Просто многие записки повторяются. Часто просьба прочесть то или иное стихотворение. А часть вопросов такого порядка, скажем, почему грубые слова употребляются. Вот тут товарищ сказал, что на таком слове, как я сказал, которое я в жизни не произношу, а в стихах бывает,- социализма не построишь. Наивно думать, что я хотел на этих словах что-нибудь строить. Прав был товарищ, что ни на каком слове социализма не построишь. Не для того эти слова берутся. Я очень люблю, когда поэт, закрыв глаза на все, что кругом творится, сладенько изливается, и вдруг взять его и носом как щенка ткнуть. Это просто поэтический прием. Вот также часто говорят, что я употребляю слово "сволочь". Я употребляю это слово потому, что оно попадается в жизни. Пока это понятие существует, до тех пор оно и в стихах будет попадаться. Я никак не могу амнистировать "сволочь" из соображений эстетического порядка, так полным словом и называю.
   "Товарищ Маяковский, за что вы сидели в тюрьме?" - За принадлежность к партии, но это было давно.
   "Партийный ли вы сейчас?" - Нет, я беспартийный. (Голос с места: "Напрасно".) Я считаю - не напрасно. (Голос с места: "Почему?") Потому, что я приобрел массу привычек, которые нельзя связать с организованной работой. Может быть, это - дикий предрассудок, но я вел такую ожесточенную борьбу, настолько на меня нападали. Сегодня вы меня своим назвали поэтом, а девять лет назад издательства отказались напечатать "Мистерию-буфф" и заведующий Госиздатом сказал: "Я горжусь, что такую дрянь не печатают. Железной метлой нужно такую дрянь выметать из издательства". Вместо организованной борьбы я анархически обрушивался, потому что чувствовал, что эта линия литературы есть та линия, которая сольется с линией пролетарской литературы. Сначала пойдет линия интеллигентская, потом постепенно линия пролетарская. Здесь недооценка. На кой чорт заставляют заниматься тем, чем не нужно заниматься? Но я хочу сказать, что приобретенные навыки в дореволюционные годы - они крепко сидят. Я считаю, что есть величайшие решения и постановления, которые я считаю своим правилом проводить, но не было возможности проводить организованно, так, как мне бы хотелось. Я от партии не отделяю себя, считаю обязанным выполнять все постановления этой партии, хотя не ношу партийного билета. Но думаю, что мне могут сказать: "Ну, Маяковский, поезжай сюда или туда". (Голос с места: "Социальный заказ".)
   "Если бы для интересов пролетарской революции - стали бы вы писать ямбы?" - Я скажу, что написал <бы>. Здесь было упомянуто о социальном заказе и о подголоске. То, что мне велят, это правильно. Но я хочу так, чтобы мне велели! Вы все - марксисты, знаете, что не на ходу выскакивают, а зная направление поезда... <пропуск в стенограмме> вместе идти и, выбрав направление, необходимо идти с ним. (Аплодисменты.)
   Это - самое трудное и важное для человека. Если на сегодняшний день я не связан с партийными рядами, то не теряю надежду, что сольюсь с этими рядами, хотя не своим разговором, что мне этого хочется, а когда пролетарская масса меня двигает, чтобы я на это шел - "иди",- то я и иду.
   "Маяковский, какова ваша биография, сколько вам лет?" - Мне 35 лет. Я дворянин, поместьев нет... <пропуск в стенограмме>, промыслом не занимался, никогда никого не эксплуатировал, а меня эксплуатировали сколько угодно. (Смех.)
   "Не громкая ли это ваша фраза, что вы можете быть поэтом рабочей массы, так как более талантливое более понятно?" - Так глупо я не ставил вопроса, я не говорил ни - пролетарская, ни-рабочая масса. Я хочу, чтобы вы меня понимали и чтобы я вас понимал, а там пусть ругают. "Юбилей Маяковского". Это нельзя назвать юбилеем. На Тверской это. Выставка - отчет

Другие авторы
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Галенковский Яков Андреевич
  • Дон-Аминадо
  • Чюмина Ольга Николаевна
  • Гриневская Изабелла Аркадьевна
  • Цебрикова Мария Константиновна
  • Веселитская Лидия Ивановна
  • Митрофанов С.
  • Фишер Куно
  • Мильтон Джон
  • Другие произведения
  • Рубрук Гийом - Путешествие в Восточные страны Вильгельма де Рубрук в лето Благости 1253
  • Ключевский Василий Осипович - Письма Воронову П. Н.
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Своими путями
  • Витте Сергей Юльевич - Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю Ii
  • Страхов Николай Николаевич - Роковой вопрос
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Полежаев
  • Ротчев Александр Гаврилович - Несколько замечаний касательно владычества английской Ост-Индской компании в Индостане
  • Бедный Демьян - Стихотворения, басни, поэмы, повести (1930-1940)
  • Эджуорт Мария - Лиммерийские перчатки
  • Осипович-Новодворский Андрей Осипович - А. Бескина. Осипович
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 276 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа