Главная » Книги

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

   В. Н. Ламсдорф

Дневник. 1886 - 1890

1886 ГОД

Декабрь

   Понедельник, 1 декабря
   Рано поднимаюсь к министру, которого нахожу уже готовым: ехать в греческую церковь, где должна быть отслужена торжественная обедня по случаю совершеннолетия наследника греческого престола. Гире говорит мне, что он Энергично протестовал против нападок на министерство, заключавшихся в отчете адмирала Шестакова, который рассматривался вчера в комитете у великого князя Алексея. Адмирал извинился перед Николаем Карловичем, и все были, по-видимому, с ним согласны. Так что вопрос о выделении всех восточных дел из общей политики и учреждение чего-то вроде автономного управления в ведении начальника Азиатского департамента даже и не обсуждается. Я говорю, что этот странный проект напоминает мне разделение Римской империи, перед ее падением, на Восточную и Западную.
   Перед отъездом в церковь Гире дает мне прочесть записку Шестакова, и я выписываю из нее то, что относится к нашему министерству.
   Когда я по возвращении вскрываю почту и прибывшие вечером донесения, от министра приходит пакет с возвращенными государем бумагами. На вчерашней телеграмме князя Лобанова, сообщающей, что принц Эммануил Вогоридес отправляется в Петербург, для того чтобы находиться в распоряжении императорского правительства в качестве кандидата на болгарский престол, Его Величество пишет на полях: "Может быть, и понадобится". Затем на перлюстрированной депеше Греппи к Робилану, против места, гласящего, что "еще до кандидатуры князя Мингрельского была речь о кандидатуре графа Павла Шувалова, которого в настоящий момент имеют в виду в случае надобности как возможного заместителя г-на Гирса", государь делает следующую помету.- "Это для меня новость, никогда не слыхал об этом и очень рад узнать!!!". Наконец, на перлюстрированной телеграмме лорда Идлеслея сэру Мориеру от 22 ноября/11 декабря 1880 г., сообщающей о предписанном германскому агенту в Софии корректном образе действий, Его Величество начертал: "Теперь действительно видно, что Германия заодно с нами в болгарском вопросе". Помета эта, находящаяся в таком противоречии с теми, которые мы видели недавно, доставила мне большое удовольствие.
   Вторник, 2 декабря
   Утром в пакете возвращенных государем бумаг, на телеграмме Сомова из Софии от 30 ноября, сообщающей, что Гадбан-паша телеграфировал Порте о том, что он находит несовместимым с достоинством оттоманского правительства продолжать переговоры с болгарскими регентами, давшими дерзкий ответ на предложенную Турцией кандидатуру князя Мингрельского, мы находим следующую помету Его Величества: "Пока только мы и Турция пришли к этому убеждению, надеюсь, что и Германия скоро убедится, что с настоящими регентами ничего поделать иначе, как силой, нельзя"*. Итак, опять поднимается вопрос о том, чтобы прибегнуть к силе.
   ______________________
   * Выделенное курсивом в подлиннике текста написано на французском языке.
   ______________________
   Вчера Зиновьев прочел мне проект сообщения в "Правительственном вестнике", имеющего целью оживить наши добрые отношения с Германией и обуздать нашу сбившуюся с пути прессу. Министр представит этот проект во время своего доклада на усмотрение Его Величества.
   Придя в 3 часа к чаю, Зиновьев рассказывает мне о своих частых свиданиях с Вышнеградским, который, как говорят, должен скоро сменить Бунге в Министерстве финансов. Сообщения его малоуспокоительны. Решение Государственного совета обложить железнодорожные акции, вопреки условиям займа, по которым они освобождаются от всякого налога, может дать самое большее 600 000 рублей, но этим наносится чрезвычайно серьезный вред нашему кредиту и подрывается доверие иностранных капиталистов. Вышнеградский винит не только Бунге; по-видимому, резкие и ни с чем не сообразующиеся пометы нашего августейшего монарха препятствуют принятию каких бы то ни было серьезных мер, проведению какой-либо системы и последовательности в делах.
   Среда, 3 декабря
   Немного запаздываю с бритьем и еще не готов, когда меня, раньше обыкновенного, зовут к министру. Приезжает Швейниц и остается довольно долго. При встрече испытываю чувство неловкости, что я с ним не знаком. Поднимаюсь опять после его отъезда, но, торопясь ехать к графу Адлербергу, министр успевает мне сказать только несколько слов. Сообщения Швейница, по-видимому, в высшей степени интересны.
   Мой министр обедает у великого князя Михаила.
   Четверг, 4 декабря
   Поднимаюсь по обыкновению к своему министру около 11 часов утра. Он говорит мне, что вчера так торопился к Адлербергу, чтобы увидеться с князем Мингрельским и посоветовать ему принять находящихся здесь болгарских офицеров, Бендерева и Груева, обсудить с ними положение вещей и дать им возможность сообщить о нем в Болгарию.
   Гирсу показалось вчера, что государь более чем когда-либо стоит за кандидатуру князя Мингрельского и что Его Величество и императрица, имевшие недавно случай беседовать с князем в Гатчине, составили о нем наилучшее мнение. Является князь Мингрельский, и я, чтобы с ним не встретиться, исчезаю через маленькую дверь спальни Гирса. Если бы он знал, что я первый указал на него в Бресте. После его ухода я вновь поднимаюсь к министру; он в восторге от князя и от того, как хорошо и умно тот, по-видимому, говорил с болгарами. Стоит за объединение всех партий и, конечно, при его ловкости мог бы облегчить себе эту задачу своевременной амнистией и проявлением большой гибкости, необходимой в столь запутанном деле, как болгарский хаос.
   Мы делаем сопоставление с резким и нелепым образом действий Каульбарса. А, между тем, великий князь Владимир сказал недавно министру, что этого бедного барона предназначают для дипломатической карьеры, и на замечание Гирса, что Каульбарс не кажется ему достаточно умным, великий князь якобы ответил, что это весьма возможно, но, тем не менее, он очень порядочный человек.
   В пакете, возвращенном сегодня утром государем, находилось собственноручное письмо Его Величества к министру в котором говорится, что обстоятельства, при которых князем Лобановым был сделан визит болгарским делегатам, требуют выяснения, но что вообще "он плохо отстаивает наши интересы в Вене; не такого я бы там желал иметь представителя - он обленился, и не пора ли подумать о другом назначении".
   Министр очень озабочен этой резолюцией и хочет писать государю, с тем чтобы просить его оставить ее без последствий. Мы решаем телеграфировать всем послам: ввиду того, что на приезд в Россию болгарских депутатов не было высочайшего соизволения, они должны воздержаться от приема депутатов и нанесения им визитов при их проезде через столицы, в которых находятся наши послы.
   Когда я уже собираюсь покинуть министра, приходит барон Сакен?, только что получивший, как директор департамента внутренних сношений, письмо от нашего консула в Данциге, барона Врангеля, с запросом о том, кому он должен сдать архивы и прочее в случае, вероятно, близкого разрыва с Германией.
   Министр, уходя, заходит на минуту ко мне и выражает удовольствие по поводу нашего официального сообщения, которым, надо надеяться, будет положен конец начатой в прессе антигерманской агитации.
   Вернувшись домой около 7 часов, узнаю, что меня просит Гире; тотчас поднимаюсь к нему. Министр едет с женой на обед к бразильскому посланнику; он дает мне прочесть свое письмо к государю по поводу Лобанова, ошибку которого он до некоторой степени признает, но ходатайствует о прощении; он просит меня отправить письмо вечером в отдельном конверте.
   Пятница, 5 декабря
   Когда около 11 часов я прихожу к министру, он сообщает мне об обеде, который он дает в понедельник в честь Лабуле, и приглашает меня принять в нем участие; я прошу его пригласить лучше Оболенского. Он смеется над моей нелюдимостью и просит прийти пообедать у него запросто сегодня. Мы говорим о грустном положении дел в Болгарии. Сомов, забрав наши вклады и архивы, уедет, и мы больше не будем иметь прямых известий. Мне казалось бы, однако, полезным, чтобы какой-нибудь агент мог частным образом войти в сношения с болгарами, расхваливать им князя Мингрельского и доставлять нам точные сведения о том, что там происходит. Министр совершенно того же мнения и просит меня в моих беседах с Зиновьевым говорить в этом смысле. Он уверяет, что последний придает значение моему мнению и, говоря с ним, ссылается иногда на меня, но в данный момент Зиновьев возлагает все свои надежды на некое движение, которое, как он надеется, в скором времени может опрокинуть регентство; во всяком случае он никоим образом не желал бы входить в сношения с нынешними представителями Болгарии. Министр мне долго говорит о любопытном сообщении, сделанном ему вчера секретно Швейницем. Германский посол приезжал прочесть ему очень конфиденциально три донесения Мюнстера, содержащие отчет о сделанных последнему Фрейсине и Клемансо предложениях по поводу шагов, якобы предпринятых в конце августа или начале сентября сего года русским высокопоставленным лицом в целях достижения франко-российского соглашения. Эти шаги якобы сделаны с одобрения свыше, но без ведома министра и министерства. По-видимому, Фрейсине и особенно Клемансо, говоря о нашем августейшем монархе, не скупились на нелестные эпитеты и просили германского посла верить, что никогда Франция не вступит в союз со страной, в которой, как и в России, царит деспотизм.
   Если бы нашей прессе с г-ном Катковым во главе могло быть известно это новое доказательство французских симпатий, на которые все они любят ссылаться!
   Поднявшись около 6 1/2 часов к Гирсам, застаю министра за письмом к генералу Ванновскому, в котором спрашивает его, правда ли, что вчера на заседании экономического департамента Государственного совета, он в подтверждение необходимости испрашиваемых им вооружений представил письмо Кантакузена из Вены, в котором тот говорит, что Австрия намеревается начать войну с нами незамедлительно, пока мы еще не подготовились. Об этом факте Гирсу сообщил Влангали, который знает это, вероятно, от Абазы.
   За обедом разговор идет довольно оживленно, а затем г-жа Гире, касаясь своих планов о большом рауте, рассказывает мне о многочисленных случаях, когда великие князья и великие княгини бывали по отношению к ней невежливы и относились не должным образом; пока мы беседуем на тему о невоспитанности, какой отличаются наши августейшие особы, приносят ответную записку военного министра, где сообщается, "что его вчера потрошили, что генерал Обручев, зная это, послал ему во время заседания полученное им от князя Кантакузена письмо. Настаивая на необходимости вооружения, он действительно сослался на сведения, полученные о военных подготовлениях Австрии, и назвал советника нашего посольства как источник означенных известий".
   Министр возмущен этим поступком Кантакузена и хочет вывести это дело на чистую воду, чтобы иметь возможность сделать ему выговор.
   Суббота, 6 декабря
   По возращении домой, пользуясь тем, что наконец наступила ясная и сухая погода, я иду пройтись вдоль новой набережной, в то время как мой министр отправился записаться в Аничков дворец, где сегодня выход в честь наследника. Он возвращается около 11 1/2 часов и зовет меня. Мы говорим об упадке двора. Он вспоминает, как торжественно обставлялся этот день в царствование императора Николая. Гире сказал мне, что за последнее время он замечает даже некоторую перемену в отношениях между государем и государыней: нет ни прежней непринужденности, ни прежней доверчивости. Во время одного из последних приемов министра государыня достала из своего стола несколько анонимных писем, в которых сильно нападали на государя, и показала их Николаю Карловичу, говоря: "Но, Боже мой, откуда они все это берут, когда тут нет ни слова правды". Между тем, Гире склонен думать, что Ее Величеством начинают овладевать сомнения и что она всем этим озабочена.
   Приехав из Москвы, Катков сильно интригует против министра и стремится добиться его удаления. Гире мне говорит, что, если бы государь обеспечил ему хорошие материальные условия, он с удовольствием вышел бы в отставку. Я заметил ему, что служить в наше время, в условиях анархии, непоследовательности и отсутствия системы, поощряемых нашим августейшим монархом, - истинная самоотверженность. Вернувшись около 10 часов, нахожу телеграмму из Вены: Лобанов сообщает, что принц Кобургский неприятно поражен статьей в "Journal de S.-Petersbourg" относительно его кандидатуры. Министр просит меня подняться к нему. Я готовлю проект ответа и наклеиваю газетную вырезку, которые должны быть завтра посланы государю. Меня мучает то, что я не составил проекта письма Шувалову по поводу его плана об отдельном соглашении с Германией.
   Воскресенье, 7 декабря
   Посылаю министру мои проекты. Он сразу же одобряет тот, который предназначен для Вены, и, позвав меня около 11 часов, благодарит за составление письма Шувалову.
   По моем возвращении Гире просит меня подняться - по-видимому, он желает внести некоторые поправки в мой проект письма Шувалову, в общем им одобренный.
   Понедельник, 8 декабря
   Когда я поднимаюсь к министру, он очень откровенно говорит со мной о серьезных затруднениях настоящего момента; он думает воспользоваться отъездом в отпуск Швейница и просить его обратить внимание князя Бисмарка на необходимость покончить возможно скорее с болгарским кризисом. Гирса интересует вопрос о том, насколько завтра, во время своей поездки в Гатчину, он найдет государя под влиянием интриг Каткова. Он повторяет, что его нимало не пугает мысль пасть жертвой в борьбе за принцип. Наша беседа прерывается приездом Швейница.
   Я не еду на панихиду по баронессе Жомини и провожу почти весь день, переписывая в форме доклада с некоторыми изменениями мой проект письма графу Шувалову. Ввиду того что Ола вечером запаздывает, я посылаю около 10 часов министру свой проект без проверки. У него генерал Богданович.
   Вторник, 9 декабря
   Министр вызывает меня рано; нахожу у него Зиновьева. Министр нам рассказывает, что вчера вечером во время своего продолжительного посещения генерал Богданович, друг Каткова, долго не решался изложить ему причину своего визита, но в конце концов признался, что Катков ужасно сердит на министра за то, что тот ничего не сделал для бежавших болгарских офицеров, ничем не облегчил их попыток вызвать восстание в Болгарии. Московский редактор с пеной у рта говорит о министерстве; он уверяет, что Зиновьев даже оскорбил болгар, и поэтому не хочет больше вступать с ним в какие-либо отношения. Катков не удовольствовался тем, что не напечатал сообщения о наших добрых отношениях с Германией, а даже поместил статью, написанную в диаметрально противоположном духе. Генерал Богданович рассказывает также министру, что как-то на обеде (думаю, что у него) недавно встретились Катков, Каульбарс, болгарские офицеры и митрополит Исидор, назвавший пресловутого барона болгарским мучеником, а Катков находил его подвиги достойными всевозможных наград. Министр сказал нам, что представит все это на усмотрение государя. Прибавив к этому аргументы моей работы по поводу возобновления секретного договора, откровенные сообщения Швейница о сделанных Фрейсине и Клемансо предложениях Мюнстеру, мой дорогой министр будет обладать данными для очень интересного доклада и хорошим оружием против мелких интриг Каткова. Министр задается вопросом, следует ли испрашивать разрешение на представление болгарских офицеров императору; я высказываюсь против, потому что при своих революционных происках они потом будут компрометировать Его Величество.
   Когда Влангали приходит в 3 часа пить чай, Оболенский и я горячо высказываемся против назначения Петерсона в Брюссель, и я захожу слишком далеко, говоря о системе протекций. К нашему удивлению, около 5 часов приходит барон Жомини, и, когда министр возвращается с доклада, он встречает его на лестнице шуткой: "А что говорит наш "gros сударь?".
   В 8 часов отправляюсь на панихиду по бедной г-же Жомини.
   Барон дает мне проект небольшой статьи по поводу напечатанного в "Pail-Mall". Вернувшись, принимаю Греча с телеграммами из цензуры и, чтобы выяснить одно сомнение, поднимаюсь на минуту к Гирсу. По его сокрушенному виду усматриваю, что Влангали передал ему наш разговор.
   Государь возвратил мой проект письма Шувалову одобренным.
   Среда, 10 декабря
   Министр присылает мне для прочтения письмо Нелидова, очень разумное и интересное, но его нельзя представить государю из-за некоторых подробностей.
   У военного министра совет, в котором днем принимал участие и мой министр. Вечером Гирсы в русском театре.
   Четверг, 11 декабря
   Около 11 часов поднимаюсь к Гирсу, который говорит мне о бывшем вчера у военного министра совете. Его спрашивали по поводу намерений Германии и возможных опасностей, связанных с ее вооружением. Министр ответил, что с этой стороны нам не грозит никакая опасность, но из-за тона нашей прессы и нашего отношения вообще мы поколебали доверие Германии и не можем быть на нее в претензии за то, что она проявляет большее доверие к Австрии, бережно относится к союзу с ней и принимает на всякий случай некоторые меры предосторожности по отношению к нам.
   Затем министр показывает мне конфиденциальное письмо Бисмарка, которое было ему сначала сообщено устно, а затем вручено в копии поверенным в делах Бюловым, видевшим его вчера на похоронах баронессы Жомини и просившим у него свидания, вследствие чего министр плохо спал ночь. Князь Бисмарк был, по-видимому, неприятно поражен письмом от 27 ноября. Редакция барона Жомини заключала в себе нечто неприятное по отношению к австро-германскому союзу и требовала давления берлинского кабинета на Софию и в особенности на Вену.
   Измененный как-то вечером в моем присутствии проект этого письма кончался предписанием оставить с него копию германскому канцлеру. Министр особенно досадует на себя за то, что оставил в силе это распоряжение, полагая, что главным образом оно и не понравилось в Берлине. Министр считает, что, если бы государь видел это письмо, оно вызвало бы серьезное недовольство Его Величества. Поэтому он хочет просить Бюлова взять обратно копию и ограничиться только устным сообщением или внести некоторые изменения.
   Пятница, 12 декабря
   Поднимаюсь к Гирсу с чувством стыда, что не мог воспользоваться приглашением на вечер, и решаю: если он мне что-нибудь скажет по этому поводу, не прибегать к уверткам, а откровенно признаться ему, что у меня были большие неприятности и я до такой степени замкнулся в своей нелюдимости, что уже не могу ее побороть. Со свойственной ему добротой и деликатностью Гире мне не говорит ничего по этому поводу, отчего я еще более сконфужен. Прерванная приездом Бюлова беседа наша была непродолжительной.
   Суббота, 13 декабря
   Придя к своему дорогому министру, узнаю от него, что Бюлову действительно предписано вручить ему копию письма князя Бисмарка, но он возьмет ее обратно и испросит разрешения канцлера изменить ее редакцию.
   Воскресенье, 14 декабря
   Министр просит меня зайти к нему около 11 часов. Он думает, что наш курьер выедет в Берлин завтра, и возвращает мне подписанным письмо графу Шувалову, которое я ему составил по вопросу о его проектах отдельного соглашения с Германией и трудности расстроить тройственное соглашение.
   Понедельник, 15 декабря
   Прихожу к министру, и он перечисляет со мной и записывает на бумажке все вопросы, о которых желал бы говорить с государем завтра, во время доклада. Прежде всего о совершенно частном и конфиденциальном разговоре, который он намеревается иметь с графом Волкенштейном, чтобы предложить графу посоветовать его правительству более сообразовываться с нашими планами умиротворения Болгарии. Он желал бы, чтобы посол постарался внушить Кальноки, что следует положить конец кризису, поддержав избрание нашего кандидата и дав понять правителям, что они выиграют, если удалятся и облегчат воцарение князя Мингрельского. Затем следовало бы, чтобы князь предпринял путешествие через Берлин в Вену и Константинополь. Гире намеревается говорить с Его Величеством о своей беседе с болгарскими офицерами Груевым и Бендеревым. Последние высказываются против всякой новой попытки восстания: отдельные взрывы только укрепляют положение регентов.
   Они не считают настоящий момент благоприятным, но полагают, что таковой наступит и тогда они будут готовы действовать. Но когда мы будем в состоянии восстановить наше влияние в Болгарии, они не желали бы, чтобы туда возвратился Каульбарс. Вполне признавая его добрые намерения и его усердие, они полагают, что более ловкий и менее прямолинейный человек действовал бы успешнее. Одним словом, болгары оказываются столь корректными, столь благодарными и столь благоразумными, что министр почти сожалеет о том, что отпустил их, не представив государю, которому он мог бы сказать правду
   Я спрашиваю министра, не предложит ли он государю телеграфировать барону Моренгейму, чтобы тот предупредил княгиню Юрьевскую, что она не должна принимать болгарскую депутацию, если последняя, как уверяют, из желания сделать что-нибудь неприятное государю попытается предложить трон молодому князю. Министр заносит на свой листок и этот пункт, но говорит, что ему трудно представить на благоусмотрение Его Величества все, что он должен ему изложить, так как доклад длится недолго и часто приходится его прерывать из-за завтрака. Министр иногда опасается, что его приглашают к столу только по привычке и что это стеснительно для Их Величеств. На днях императрица появилась с опухшей щекой; часто ему кажется также, что между августейшими супругами происходят какие-то разногласия, и тогда ему бывает очень неловко. Министр находит, что очень часто было бы желательно иметь второй доклад, но он стесняется испрашивать таковой именно из-за завтрака, который неминуемо следовал бы за ним.
   Министр отправляется в Государственный совет. Около 7 часов у него собираются на дипломатический обед, который он дает Лабуле.
   Среда, 17 декабря
   Министр вызывает меня довольно рано. Он говорит, что, боясь нескромности нашего неисправимого барона, он не мог вчера ничего мне сообщить касательно доклада, но остался вполне доволен настроением государя. Его Величество одобряет его план конфиденциального разговора с Волкенштейном. Он с интересом выслушал то, что говорили Гирсу болгарские офицеры, и несколько хмурился только при рассказе министра, что они боятся возвращения Каульбарса в Болгарию. Что касается обращения к княгине Юрьевской, государь находит это излишним ввиду того, что она в Ницце, куда болгарские делегаты, конечно, к ней не поедут.
   После чая в 4 часа я иду кое-что купить на вечер. На Морской встречаю возвращающегося от Островского Зиновьева, который мне рассказывает, что перед обедом он был очень удивлен приходом к нему Груева, который, вопреки нашим предположениям и тому, что министр сказал вчера государю, не уехал и уверяет, что был задержан по распоряжению Каткова и Каульбарса, чтобы быть представленным императору; он просит пока у Зиновьева разрешения напечатать в Одессе прокламации, которые должны быть распространены в Болгарии с целью ниспровержения правителей.
   Как вести дела при подобной анархии! Я возмущен.
   Вечером концерт Гамбургера. Непосредственно перед ним мы получаем длинное донесение от Персиани, отмечающее сильное волнение в Сербии, направленное против короля Милана, более или менее замаскированным вдохновителем которого является черногорский князь Николай, и в которое Персиани как будто бы собирается вмешаться.
   Великая княгиня Александра Иосифовна приехала с двумя сыновьями на концерт и ужасно надоедает министру, который находится под сильным впечатлением безрассудства нашего представителя в Белграде.
   Четверг, 18 декабря
   Министр рано присылает за мной. Он говорит мне о том, какое сильное впечатление произвело на него вчера донесение Персиани и как ему наскучила великая княгиня, не дававшая ему ни минуты покоя. Он решает послать государю проекты телеграмм с предписанием Персиани держаться в стороне от какой бы то ни было агитации, а Аргиропуло - удерживать от таковой черногорского князя.
   Министр дает мне конфиденциальное письмо Бисмарка с просьбой отметить то, что должно быть опущено или изменено. Бюлов будет у него в 3 часа; он имеет разрешение изменить редакцию письма. Я замечаю министру, что это серьезный успех и лучшее доказательство расположения князя Бисмарка.
   Думаю, что немного найдется людей, для которых он согласился бы взять обратно и переделать письмо, посланное германскому послу с предписанием оставить с него копию министру иностранных дел.
   Поразмыслив, нахожу, что, убрав первые 4 - 5 страниц письма Бисмарка и заменив их фразой, устанавливающей наличие добрых чувств по отношению к нам, можно было бы сохранить все остальное. Высказываю эти соображения министру.
   В 4 часа, отправляя пакет в Гатчину, мы вкладываем в него письмо Гирса к государю с донесением о том, что по неизвестным ему соображениям Груев еще в Петербурге и просит разрешения напечатать в Одессе прокламации. Зиновьев, кажется, боится, что государь нисколько не будет удивлен присутствием здесь Груева, что рискованные предприятия последнего под эгидой Каткова известны Его Величеству и считаются им допустимыми.
   Пятница, 19 декабря
   Получив утром пакет с возвращенными государем бумагами, я с удовольствием констатирую, что подозрения Зиновьева не оправдались. Государь начертал на письме Гирса, что он тоже не считает возможным допустить печатание в Одессе прокламаций для возбуждения восстания в Болгарии. Его Величество утвердил также проект телеграммы Персиани, имеющей целью положить конец симпатиям последнего к революционному движению в Сербии, но в то же время на одном из докладов, излагающем profession de foi одного из главных заговорщиков, государь сделал несколько одобрительных помет вроде: "Это верно, справедливо" и т. п.
   Суббота, 20 декабря
   Утром по обыкновению иду к своему министру и завтракаю с Олой. После завтрака, когда я занимаюсь делами, он получает приглашение на спектакль в Гатчине 22-го и спрашивает меня, почему я не получил. Я отвечаю, что это объясняется нелепостью нашего двора и т. п., но в этот момент мне приносят приглашение, я совсем сконфужен и не решаюсь даже сказать Оле о получении.
   Вечером министр просит меня зайти к нему. Он очень озабочен новой агитацией со стороны англичан и болгар в целях восстановления Баттенберга. Гире нездоров, и приглашение в понедельник ко двору на спектакль ему очень некстати; он беспокоится о своем завтрашнем докладе. Я говорю, что, по-моему, лучше всего было бы ему ночевать в Гатчине, а я во вторник утром пришлю ему все, что у нас будет, так как, несмотря на приглашение, я ехать не предполагаю. На это министр мне возражает, что этого делать не следует, и очень ласково просит меня не манкировать; на мое замечание, что никто не заметит моего отсутствия, он мне рассказывает: напротив, недавно, когда я при таких же обстоятельствах не поехал, на следующий день во время завтрака после его доклада Их Величества все время об этом говорили, и ему стоило большого труда меня защищать.
   Понедельник, 22 декабря
   Встаю немного позднее и еще не готов, когда мне ранее обыкновенного передают просьбу министра подняться к нему. Застаю Гирса очень грустным и озабоченным. Он сообщает мне, что его жена представлялась вчера только что приехавшей из Берлина великой княгине Екатерине Михайловне, причем последняя держала ее у себя более часа, прося совершенно конфиденциально передать министру вынесенные ею оттуда и внушающие беспокойство впечатления. Императрица Августа описала Ее Высочеству положение вещей в самых мрачных красках. Она сказала, что тон наших газет и оскорбительные вызовы по адресу Германии, несомненно, приведут к ссоре с Россией, а ввиду двусмысленного поведения нашего правительства Германия, конечно, вынуждена вооружаться и готовиться к борьбе. Его Величество взял с великой княгини обещание не принимать императора Вильгельма, если он пожелает посетить ее днем, как он это всегда делает при проезде через Берлин членов нашей августейшей семьи. Верная своему обещанию, великая княгиня отклонила визит императора, но, когда она рассказала все это явившемуся к ней генералу Вердеру, последний этого не одобрил, и, по-видимому, император был взбешен. Под этим впечатлением великая княгиня в тот же вечер уехала в Петербург. Г-жа Гире спросила Ее Высочество, почему бы ей не рассказать всего этого нашему государю, но великая княгиня ответила, что ни за что на свете этого не сделает, а что она хотела только довести все это до сведения министра.
   Затем министр рассказывает мне также со слов Влангали, что недавно великий князь Михаил, пользуясь своими правами председателя Государственного совета, хотел представить его государю к награде и Половцову будет, вероятно, поручено составить рескрипт. Министр ему тогда ответил, что, относясь довольно равнодушно к получению той или иной награды, он придал бы значение очевидному для всех одобрению его политики, потому что, повышая доверие к нему и служа подтверждением его солидарности с государем, оно могло бы весьма благоприятно отразиться на ходе дел.
   Вчера Влангали под секретом объявил Гирсу, что государь вычеркнул его имя из представленного великим князем списка. Сделано это было под тем предлогом, что лица, уже получившие орден по случаю коронации, не подлежат награждению. Государь забывает, что большинство министров получили со времени коронации уже по две и по три награды. Или, вернее, Его Величество этого не забыл, но не имеет мужества сделать что-нибудь для министра, которого считает непопулярным; однако он не стесняется эксплуатировать его, делая вид, что пока его лишь терпит.
   Влангали уверял также, что в городе все упрекают Гирса в том, что он не поддержал князя Лобанова и не хотел защитить его от неудовольствия государя. Последнее обвинение, кажется, особенно больно поразило министра. Во-первых, слух о немилости к Лобанову мог распустить только сам Влангали, а Гире, напротив, проявил много терпения по отношению к поведению нашего посла и сделал все возможное, чтобы не допустить и смягчить монаршую немилость. Я заметил министру, что "все" на языке Александра Егоровича в этом случае, вероятно, представляют из себя Половцова и что это нелепое обвинение, по-моему, лишено какого-либо значения. Министр признает, что наш бедный Влангали болтун и предпочитает сплетни делам.
   Генерал Ванновский официально, в письменной форме, запрашивает Гирса о том, какого он мнения о своевременности представления, согласно просьбе барона Каульбарса, болгарского офицера Груева императору. Это, вероятно, Катков побудил барона поднять вновь этот вопрос таким путем. Военный министр желает остаться в стороне и сделать нашего министра ответственным в глазах катковской компании за позор отказа, но последний ему ответил, что не считает для себя возможным письменно и официально высказываться по подобному вопросу и лучше всего - чтобы государь сам решил, желательно ли ему видеть Груева. Мы вспоминаем ход событий этого ужасного болгарского кризиса, и министр замечает: несмотря на то что начало его связано с Влангали и Зиновьевым, последний, по-видимому, нисколько не осознает своей ответственности и находит возможным возлагать ее всецело на Гирса.
   Является Бюлов, и я удаляюсь. Германский поверенный в делах приносит переделанное и смягченное письмо Бисмарка.
   День проходит как обычно. Ола обедаету меня, и к 7 1/2 часам мы приезжаем на Варшавский вокзал, чтобы ехать в Гатчину. Путь долгий; к счастью, нехолодно. Мы в купе с Философовым и Хисом. Г-жа Извольская, супруги Стенбоки, Барятинский и еще несколько человек садятся в Царском Селе. Поезд немного опаздывает. В Гатчине мы выходили вместе со Стаалями. Немедленно в наше распоряжение предоставляют карету и ездового, лошади так горячи, что почти нас несут. Парк чрезвычайно красив, особенно осыпанные снегом большие ели и сосны. Освещенный электричеством дворец тоже представляет грандиозное, хотя несколько мрачное и суровое зрелище. Так как поезд немного запоздал, нас тотчас по приезде приглашают пройти в театр. Проходя через всю среднюю часть здания в театральный зал, находящийся, насколько я мог ориентироваться, в арсенальном каре, мы с Олой, Философовым, Оумароковым-Эльстоном встречаем Гирса, который меня окликает; мы входим все вместе. Г-жа Гире больна и не приехала. Меня вообще встречают любезно, особенно Владимир Оболенский, князь Трубецкой и другие. Подходит граф Петр Шувалов и спрашивает, вернется ли Оболенский сегодня вечером в Петербург. Он просит внести изменение в его паспорт и собирается выехать завтра в Берлин. Как только нас ввели в театр, где я сажусь на этот раз в партере, входит царская семья. Очень близко от меня стоит полковник Вилльом, о котором английские газеты писали, что он убит императором. Его Величество направляется к нему и шутит по этому поводу, замечая, что он очень счастлив видеть полковника здравым и невредимым, как и полковника Рейтерна, убитого якобы еще раньше.
   Первая французская пьеса довольно скучна. Я замечаю ужасные гримасы сидящего в глубине с довольно огорченным видом Всеволожского. Во время антракта государь и великие князья выходят курить в соседнюю комнату. Дамы остаются в зале. Императрица и великая княгиня Мария Павловна очень элегантны в светло-голубых платьях. Великая княгиня Елизавета Федоровна в пунцовом гораздо менее красива, чем обычно. Она самая молодая, но в крайне темном туалете, который ей не идет. Вторая пьеса, тоже одноактная, русская, поставленная для этого вечера, очень смешная. Так как кресло Олы занято, я предоставляю ему свое находящееся рядом и удаляюсь в глубь зала на возвышенные места.
   Во втором антракте мы замечаем, что великий князь Владимир уводит Гирса, который, поговорив с ним, подходит ко мне и сообщает, что государь едет завтра утром в город, поэтому его доклад не может состояться, он останется ночевать в Гатчине и вернется только завтра к 10 часам императорским поездом. Он заедет в министерство, возьмет все, что будет получено и приготовлено, и затем отправится с докладом, который состоится в Аничковом дворце после погребения генерала Бистрома.
   Императрица подходит к некоторым дамам, которые не покидают своих кресел. Возвращается государь, и начинается третья французская пьеса, тоже одноактная. Я вижу, как Гире садится рядом с графом Петром Шуваловым в ложе с правой стороны. Ола тоже идет в глубину зала, и я опять занимаю свое кресло в партере рядом с обер-гофмаршалом князем Трубецким. Спектакль оканчивается около 12 часов, и мы спускаемся ужинать в большой зал внизу. Их Величества, занимавшие передние кресла в партере, в то время как цесаревич и великий князь Георгий сидели в более отдаленных рядах, остальные великие князья - в ложе слева, выходят из театрального зала, любезно раскланиваются со всеми. Я замечаю, что государь пропускает вперед государыню и непосредственно за ней Марию Павловну и идет рядом с Елизаветой Федоровной, которая проходит третьей. Он, по-видимому, относится с большой симпатией к этой belle soeur. Затем следует добрая, старая, толстая Екатерина Михайловна, а за нею ее дочь, начинающая тоже терять свою свежесть, но наружность которой мне нравится тем, что в ней есть какое-то врожденное величие. За Их Величествами и Их Высочествами следуют занимавшие первые ряды кресел дамы, а затем мы, мужчины. Я вижу статс-дам, всех дворцовых фрейлин и других из числа приглашенных.
   Когда, спустившись с лестницы, мы входим в зал, где ужинают, я вижу, что почти все столы заняты. Направляюсь в очень красивую галерею в готическом стиле, где и сажусь за вторым круглым столом с Оржевским, Дурново, Оомом, гатчинским комендантом Багговутом и другими. Против себя замечаю портрет герцога Курляндского, Бирона. Посредине этой длинной, но очень узкой комнаты - стол, за которым находится наследник-цесаревич; около нас за первым столом сидят великий князь Михаил, девицы Кутузовы, княгиня Оболенская, урожденная Апраксина, и другие. Государь появляется на минуту, но подходит только к этому первому столу. После ужина наследник-цесаревич очень любезно жмет мне руку. У дверей в большую гостиную мы оказываемся как в мышеловке. Их Величества должны уходя проследовать через эту дверь; они беседуют, а тем временем мы стоим прижатыми друг к другу, как сельди в бочонке, не будучи в состоянии продвинуться и не смея в то же время слишком загораживать проход. Я стою между Влангали и обер-шталмейстером Мартыновым. Выходя из зала, государыня обращается с несколькими словами к стоящему на ее пути полковнику Вилльому. Среди слов, касающихся нелепой выдумки английских газет, раздается слово "infame", которое мне слышится два раза и звучит в моих ушах не особенно приятно. Императрица совсем близко от нас; я констатирую, что зубы ее еще более испорчены, черные точки уже везде, и Ее Величество это, вероятно, знает, потому что улыбается немного неестественно, но не может, однако, скрыть свои плохие зубы. Челюсти у нее слишком большие, а рот слишком велик. Несколько хриплый голос и ее манера говорить в нос также далеки от того, чтобы производить чарующее впечатление. С потерей своей долго, впрочем, сохранявшейся свежести наша государыня утратит всякую внешнюю привлекательность. У наследника-цесаревича вид прекрасный. По-видимому, от его нездоровья не осталось и следа. Он не подрос, но несколько возмужал. У него живой и умный взгляд, но, несмотря на то что ему уже 19-й год, он выглядит еще совсем ребенком. Хис мне сказал, на весну была опять речь о Крыме, но управляющий сообщил, что стена одного из дворцов дала трещину и не может быть исправлена быстро.
   Тотчас после прохода Их Величеств я спешу присоединиться к Оле, который ждет меня в отведенной для этого комнате внизу, и мы отправляемся на станцию. Лакей предлагает нам ввиду горячности лошадей сесть в карету, не дожидаясь ее подачи к подъезду. Мы выходим с адмиралом Посьетом, празднующим завтра 50-летний юбилей своей службы; я его поздравляю. В вагоне мы оказываемся опять в одном купе с Философовым. Приехав в Петербург в 3 часа, я возвращаюсь домой с Олой в санях и ложусь только в половине четвертого.
   Вторник, 23 декабря
   Встаю как обыкновенно. Готовлюсь к приезду министра, который возвращается императорским поездом и в 10 часов заезжает в министерство за бумагами, пока государь присутствует на похоронах генерала Бистрома. Гире плохо спал ночь и чувствует себя утомленным. В 11 часов он уезжает в Аничков дворец и возвращается около половины второго. Граф Петр Шувалов отправляется в Берлин. Прежде чем возвратиться в Гатчину, государь заезжает поздравить адмирала Посьета, только что получившего бриллиантовые знаки ордена Св. Александра Невского по случаю своего юбилея.
   Среда, 24 декабря
   Министр просит меня к себе раньше, чем обычно, и говорит, что желал поскорее сообщить мне нечто важное. Великий князь Владимир, отведя его третьего дня в Гатчине в сторону, сообщил: ввиду существующей опасности возвращения Баттенберга в Софию императорская семья, очень этим обеспокоенная, после семейного совещания пришла к заключению, что государю следует написать императору Вильгельму, а может быть, и великому герцогу Дармштадтскому, чтобы просить их (одного - как высшего главу Германской империи, другого - как главу Гессенского дома) запретить принцу Александру какие бы то ни было попытки реставрации. Министр замечает, что подобная попытка кажется ему невероятной, но великий князь возражает: она не является невозможной и необходимо сделать все, чтобы ей воспрепятствовать. Он говорит, что министр был бы не прав, принимая на себя ответственность за бездействие перед лицом этой опасности, тем более что со стороны такого человека, как Баттенберг, можно ожидать всего. На это Гире отвечает, что он ничего не имеет против самой идеи письма государя к императору Вильгельму, но при двух условиях: 1) нужно прозондировать предварительно почву и узнать, как это письмо будет принято, чтобы не подвергать нашего государя риску получить замаскированный отказ или уклончивый ответ; 2) предупредить о нем князя Бисмарка, поскольку опыт показал все неудобство прямого воздействия на монарха без поддержки со стороны канцлера, у которого могло сложиться неприятное впечатление и только поэтому вызвать с его стороны противодействие нашим желаниям. Великий князь соглашается с этими замечаниями. Остается решить, каким образом действовать. Гирсу приходит мысль использовать графа Петра Шувалова, большого друга князя Бисмарка, уезжающего завтра в Берлин, чтобы провести праздники с семьей; он предлагает [решает поручить ему] сообщить этот разговор его брату Павлу Андреевичу, послу, и действовать вместе с ним в этом направлении. Эта мысль очень нравится великому князю. Поэтому-то, говорит мне Гире, он и сел около него перед третьей пьесой в Гатчине. Вчера на докладе государь вполне одобрил и саму мысль, и способ ее исполнения. Он, по-видимому, знал, что великий князь Владимир должен был говорить об этом с Гирсом, а пришедший уже после доклада к концу завтрака великий князь сказал государю, что находит соображения министра вполне основательными.
   Гире мне говорит, что Шувалов был очень доволен и польщен этой миссией, министр в восхищении от того, с какой легкостью тот схватывает суть дела; Гире даже сказал государю на докладе: "Какой он сметливый!"
   Так как граф Петр будет в Берлине завтра, в четверг утром, министр просит меня послать ему через его брата, посла, личную телеграмму, сообщающую о том, что выработанный в Гатчине план действий одобрен и утвержден государем, но министр желает сохранить его в самой строгой тайне от всех в министерстве, пока мы не узнаем, насколько благоприятной окажется почва в Берлине.
   Сомнения не исключены. Странные сообщения, полученные великой княгиней Екатериной; слухи о военных приготовлениях как в Пруссии, так и в Австрии, на которые конфиденциально указывал генерал Гурко-, наконец, направление нашей прессы и катковской партии, стремящейся посеять раздор и обострить отношения, которой наше правительство предоставляет полную свободу, потому что известно покровительственное к ней отношение государя. Здесь явно чувствуются силы, действующие помимо Гирса, а в таком случае - прощай доверие к нашей политике!
   Министр рассказывает мне, что Их Величества оказали ему в Аничковом дворце самый дружеский и трогательный прием. Государь пожелал, чтобы он остался к 3-часовому завтраку. Государыня вышла в чем-то вроде капота и после завтрака водила его смотреть внутренние апартаменты, где только что были внесены изменения. Спальня будет на верхнем этаже; по этому поводу государыня спросила своего супруга, неужели ему не жаль расставаться с комнатой, которую они занимали столько лет, на что он ответил: "Ничуть". Одним словом, самое сердечное расположение, но никаких видимых для других его проявлений по отношению к моему дорогому министру! Надо признать, странная система. Между тем, Гире благодаря своему прекрасному характеру смотрит на вещи всегда с их лучшей стороны и, кажется, несколько приободрился.
   Государыня его спросила, что сталось с его шевелюрой, и очень смеялась, когда он сообщил ей о своем намерении завести парик; но на этой теме остановились не слишком долго и хорошо сделали: государь лыс, как колено, а бедняжка государыня, говорят, в этом отношении не богаче его, но она укладывает то немногое, что осталось, и дополняет очень искусно завитым шиньоном.
   Я спрашиваю, зачем она приехала в город; министр полагает, чтобы видеть апартаменты, в которых скоро придется жить. Впрочем, надо отдать ей справедливость: она не любит расставаться с государем и следует за ним как тень.
   Зашифровываю сам секретную телеграмму Шувалову.
   Пятница, 26 декабря
   Утром иду к своему министру, которого поздравляю по случаю дня рождения его супруги. Следует отметить, что недавно Каульбарс обратился к министру с просьбой об отпуске, чтобы провести праздник с семьей в Эстонии. Министр сказал ему, что со своей стороны не видит к тому никаких препятствий, но это его совершенно не касается, так как барон не состоит больше при министерстве. Показательно, насколько последний цепляется за деятельность, которая оказалась столь малоуспешной.
   Впрочем, великий князь Владимир дал

Другие авторы
  • Языков Дмитрий Дмитриевич
  • Каратыгин Петр Андреевич
  • Мережковский Дмитрий Сергеевич
  • Гибянский Яков Аронович
  • Левберг Мария Евгеньевна
  • Крейн Стивен
  • Хин Рашель Мироновна
  • Леонтьев Константин Николаевич
  • Ауслендер Сергей Абрамович
  • Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сельское чтение. Книжка первая, составленная В. Ф. Одоевским и А. П. Заблоцким. Издание четвертое... Сказка о двух крестьянах, домостроительном и расточительном
  • Успенский Глеб Иванович - Невидимки
  • Нелединский-Мелецкий Юрий Александрович - Б.-Г. Т. [берхен-Глаголева Т.] Нелединский-Мелецкий
  • Подкольский Вячеслав Викторович - Гастрономы
  • Мещерский Владимир Петрович - Мои воспоминания
  • Ширяев Петр Алексеевич - Цикута
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Анна Михайловна Шулятикова (Распутина)
  • Ричардсон Сэмюэл - Английские письма, или история кавалера Грандисона (Часть шестая)
  • Добролюбов Николай Александрович - Избранные письма
  • Губер Петр Константинович - Донжуанский список Пушкина
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (12.11.2012)
    Просмотров: 310 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа