Главная » Книги

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890, Страница 13

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

а. Мне кажется, что до выяснения этого положения требуется величайшая бдительность и осторожность".
   Вторник, 6 марта
   Встаю ранее 8 часов, чтобы переписать эту важную телеграмму, и посылаю ее в запечатанном конверте министру. Он просит меня подняться; застаю его очень озабоченным. Мы условливаемся сохранить эту телеграмму в строжайшей тайне и никому не сообщать ее содержания. Тотчас же готовлю проект ответа, который министр увозит с телеграммой к докладу. Вот он: "Серьезное значение сообщенного вами вчера по телеграфу известия очевидно. Положение требует, как вы говорите, величайшей бдительности и крайней осторожности. Наш августейший монарх очень сожалел бы об удалении князя Бисмарка от дел. Передайте последнему выражение нашей симпатии, не упуская, однако, из виду, насколько важно не задеть при этом самолюбие императора Вильгельма".
   По отъезде министра иду, как всегда во время доклада, помолиться в Казанский собор и, позавтракав с Оболенским, в ожидании возвращения Гирса принимаюсь за переделку моего проекта письма Шувалову. Министр возвращается около 3 часов и тотчас же присылает за мной. Телеграмма произвела на государя чрезвычайно сильное впечатление; Его Величество, кажется, искренне обеспокоен и огорчен уходом Бисмарка и опасается даже, что конец нашей телеграммы был не слишком осторожен. Как же это: "не упуская из виду, насколько важно" и т.д. Шувалов тогда ничего не сделает. Однако все остается без изменений; зашифровываем с Оболенским телеграмму и отправляем ее. Когда я еще нахожусь у министра, приезжает Лобанов; ему, кажется, досадно, что его заставили несколько минут подождать.
   Вечером мне присылают из цензуры телеграммы агентства Вольфа, передающие содержание статьи из "Nazio-nalzeitung", из которой можно предположить, что князь Бисмарк может еще остаться у власти. Опасаясь неопределенности, которая явилась бы следствием его ухода, приходится этого желать. Кончаю свои проекты писем, которые должны быть отправлены с курьером в среду. Вручая сегодня утром государю телеграмму Шувалова, министр говорит Его Величеству, что я расшифровал ее ночью и содержание ее известно мне одному. Его Величеству приходит блестящая мысль пригласить завтра на частную аудиенцию генерала Швейница.
   Среда, 7 марта
   Частные телеграммы сообщают о более чем вероятной отставке князя Бисмарка; министр решает сообщить полученную третьего дня телеграмму Влангали и Зиновьеву. Он в восторге от нашей ответной телеграммы и говорит мне, что все, кому он ее показывал, одобряют ее. В письме графу Шувалову мы поручаем ему выразить Бисмарку сожаление государя и добавляем: Его Величество надеется, что канцлер изменит свое решение.
   Константинопольская почта приносит письмо Нелидова с отчетом о его беседе с великим визирем; последний, по-видимому, отнесся сочувственно к нашим предположениям по поводу выбора нового болгарского князя, но считает совершенно невозможным добиться удаления Кобур-га и восстановления законного порядка, не прибегая к услугам Стамболова, являющегося хозяином положения; ввиду этого я предлагаю министру телеграфировать нашему послу в Константинополь, что мы не видим препятствий к тому, чтобы Порта прибегла к этой мере, если она считает ее наиболее действенной. Вечером государю посылается проект телеграммы именно в этом смысле.
   Утром государь принимает в частной аудиенции германского посла, который сегодня уезжает в Берлин, чтобы присутствовать при Ordensfest.
   Итальянцы желали бы быть представителями Менели-ка на противорабовладельческих конференциях в Брюсселе. Мы телеграфируем Урусову. Ввиду того что договор Италии с Менеликом состоялся без нашего согласия, мы отказываемся признать протекторат Италии над Эфиопией.
   Четверг, 8 марта
   Государь возвращает одобренным проект телеграммы Нелидову. Министр мне рассказывает, что во время его последнего доклада Его Величество сообщил ему под величайшим секретом, что генерал Черевин докладывал ему о достигнутом соглашении между молодым Карагеоргиевичем, служащим в кавалергардском полку, и Стамболовым, который готов содействовать вступлению Карагеоргиевича на княжеский престол в Болгарии, если только государь соизволит на это согласиться. Его Величество ответил, что ничего не имеет против этого. Признаюсь, мне эта комбинация совсем не нравится. Возможно, это не более как попытка играть политическую роль, к чему близкостоящие к нашему государю генералы, как Рихтер и Черевин, часто стремились, а может быть, Стамболов вступил косвенно в переговоры с князем Карагеоргиевичем, желая нас скомпрометировать в глазах Австрии и Турции или усилить свое влияние в стране путем устрашения русскими интригами. Полагаю, что, прежде чем решиться на какую-либо перемену нынешнего режима и согласиться на свержение Кобурга, Стамболов, конечно, захочет обеспечить себе, насколько это возможно, безопасность со стороны нового князя; но я сомневаюсь в том, что он думал именно о Карагеоргиевиче. Следовало бы проявить тут большую осторожность и держаться полностью в стороне или воспротивиться этой кандидатуре. Я советую министру сообщить это князю Лобанову, который завтра будет принят государем, а в конце недели возвращается на свой пост.
   Послал телеграмму Нелидову. Отправка очередного двухнедельного курьера.
   С часу на час ждем известий из Берлина. Действительно ли Бисмарк окончательно уйдет? Как обстоит дело с переговорами, которые по высочайшему повелению должен был по возвращении в Берлин начать Шувалов, чтобы выяснить, будут ли и каким образом возобновлены наши тайные соглашения?
   Пятница, 9 марта
   После обеда приезжает специальный курьер, о котором нас предупреждал Шувалов, и привозит два очень интересных письма.
   Строго личное письмо графа Шувалова из Берлина от 6/18 марта 1890 г.:
   "Думаю, что моя вчерашняя секретная телеграмма изумила вас не менее, чем был удивлен я сам, передавая вам только что перед этим сказанные мне канцлером слова. Тотчас по приезде я отправился к князю Бисмарку, который просил меня об этом и настаивал на своем желании видеть меня непременно в тот же день. "Итак, все кончено, - сказал канцлер, протягивая мне руку, - роль моя как политического деятеля сыграна. Мой сын и я уходим, наша отставка принята..."
   Под сильным впечатлением этого сообщения я не скрыл от князя, насколько поражен этим окончательным решением, особенно после нашего последнего разговора, из которого можно было заключить, что подобная развязка возможна, но не неизбежна.
   "Что делать, - ответил князь, - во время вашего отсутствия произошли важные события. Мне пришлось выдержать нелегкую борьбу, и я вынужден был защищать свои взгляды не только в области внутренней политики - осуждению Его Величества подверглась также и моя внешняя политика. Пока дело касалось только внутренних вопросов, я еще мог уступать; я готов был даже помогать своему государю на том пути, на который он вступил, чтобы избавить его от разочарований. Но мои враги напали на меня в области политики внешней, которой я руководил 28 лет, и, по-видимому, в глазах императора информация нескольких, ничего дальше своего носа не видящих консулов и фантастические представления нескольких генералов с Вальдерзе во главе возымели большее значение, чем моя долгая служба и мой 28-летний опыт. Верите ли, император упрекал меня, между прочим, в том, что моя политика по отношению к России была слепа, что я держал его в неведении относительно серьезности ваших военных мероприятий за последние годы и их угрожающего для Германии характера".
   Император сказал, что Бисмарк допустил настоящий "Aufmarsch" России против Германии
   "Что мне делать перед лицом подобных инсинуаций? - продолжал князь. - Могу только начать укладываться, как вы можете в этом убедиться, если пожелаете заглянуть в соседнюю комнату. В общих чертах моя политика была всегда одна и та же. Взгляните, вот собственноручно мною написанное в 1877 году письмо. Я обращался к своему старому королю и высказывал ему мою точку зрения на то, как нам следовало держаться во время вашей последней войны. Некоторые места этого письма не представят никакого интереса для вашего императора, но я предпочитаю представить его на воззрение Его Величества в его неприкосновенной полноте. Я прошу, чтобы с ним ознакомились только ваш государь, г-н Гире и вы, после чего вы мне его вернете, конечно так же конфиденциально, как я вам его даю*.
   ______________________
   * С этого документа была снята копия для нашего секретного архива; в сущности, письмо это не заключает в себе ничего особенно нового. Сочувствие нашим поражениям под Плевной; проект европейского выступления против Порты в целях воспрепятствования зверствам; намерения предоставить полную свободу действий Александру II; продолжать неизменно придерживаться доброжелательного нейтралитета; критика имевших место военных действий.
   ______________________
   Правда, я уклонился от линии своего поведения, когда в 1879 году князь Горчаков принял по отношению к Германии угрожающую позицию, что подтверждалось целой серией полученных мною в его время писем. Тогда я добился заключения договоров сначала с Австрией и потом с Италией. Но что, в сущности, гарантируют эти договоры указанным государствам? Их сохранение, их существование и ничего более. По существу, они являются чисто оборонительными. Я не строю себе никаких иллюзий насчет значения этих союзов, при которых вся тяжесть обязательств ложится главным образом на Германию, так как она одна достаточно сильна, чтобы противостоять в будущем возможным случайностям. Италия - вы знаете, что там происходит. Существующий там порядок может быть каждый день опрокинут революцией. Австрия в соединении с Россией и Германией - вот комбинация, в пользу которой, как вы знаете, я всегда работал. Соглашение трех монархий, образующее плотину против надвигающихся социализма и революции, со всех сторон угрожающих Европе. Но что может сделать одна Австрия, находящаяся постоянно под угрозой расчленения, которое явилось бы неминуемым следствием отделения Венгрии с преобразованием ее в государство. Остаются наши две страны. Чего мог я бояться со стороны России? Как я говорил вам во время нашей последней беседы, я вполне понимаю, что если бы мы роковым образом оказались втянутыми в войну с Францией, то в случае нашего успеха Россия в известный момент сказала бы нам "Стой!", и мы бы остановились. Между тем, Россия, без сомнения, возобновила бы свою деятельность на Ближнем Востоке. Что нам до этого? Мы признаем ваши права в Болгарии, и даже если бы вы дошли до Константинополя, нас это тоже не касалось бы. Таковы принципы и идеи, которыми я до сих пор руководствовался, в силу которых я был сторонником дружеского согласия с Россией. Я всегда стоял бы за это, если бы оставался у власти. Мне ведь, конечно, не приходилось опасаться взятия вами Кенигсберга или аннексии наших польских провинций!".
   Канцлер продолжал и далее в том же тоне, но я избавляю вас от подробностей, которые привели бы меня к повторениям.
   Я не скрыл от канцлера, что все, что мне довелось выслушать, произведет, без сомнения, тягостное впечатление на моего государя; мне трудно понять и даже уловить значение и смысл упреков, которые делал ему его император относительно миролюбивого и корректного характера его политики по отношению к России; по-моему, обвинения императора Вильгельма находятся в полном несоответствии с выражениями дружбы, которые Его Величество столько раз лично высказывал нашему августейшему монарху; в конечном итоге не следует удивляться, если ввиду подобных откровенных признаний мы займем еще более сдержанную и выжидательную позицию, ибо как могли бы мы примирить его опасения с мирными заверениями, которые неоднократно так благородно и так торжественно высказывались нашим государем как императору Вильгельму, так и ему, канцлеру.
   Заканчивая это донесение, хочу еще пояснить кое-какие свои соображения, высказанные мною по существу моей секретной и строго личной вчерашней телеграммы. Мое предположение, что Бисмарк мог преднамеренно рисовать в самых мрачных красках последствия его отставки, объясняется воспоминанием об одном до некоторой степени аналогичном разговоре с князем, происшедшем еще при жизни императора Фридриха, когда он приезд и прием в Берлине князя Баттенберга сделал вопросом существования кабинета. В данном случае, сказал я себе, канцлер так же, как и тогда, подчеркивает свои чувства, свое отношение в прошлом к России, чтобы вызвать с нашей стороны сожаления по поводу возможности исчезновения его с арены политической жизни. Если изволите припомнить, откровенные признания князя вызвали с вашей стороны письмо от 31 марта 1888 г., которое он использовал для того, чтобы показать императору Фридриху, сколь сильное сожаление вызвала бы с нашей стороны какая-либо перемена в германской политике. Я и подумал, что канцлер желает прибегнуть к подобному же средству, чтобы удержаться у власти. Но есть ли основания ожидать, что средство это окажется столь же действенным при теперешней конъюнктуре? В этом позволительно усомниться.
   (Против этих слов император сделал помету: "Очень может быть".)
   Что бы ни говорил князь Бисмарк, я думаю, что решение императора Вильгельма расстаться со своим канцлером принято в гораздо большей степени из-за расхождения их взглядов на внутренние вопросы, а не по соображениям, касающимся внешней политики. Раздражение князя - даже допуская, что он говорил без какой-либо задней мысли, - показалось мне настолько сильным, что могло легко заставить его преувеличить влияние, оказываемое на императора в сфере внешней политики теми, кого он называет своими врагами и влиянию которых он приписывает то, что отставка его была принята.
   (Против этих слов государь написал: "Полагаю, что это так")
   Вы знаете, многоуважаемый Николай Карлович, что я, со своей стороны, всегда смотрел на Бисмарка как на огромную гарантию поддержания мира, ибо я убежден в том, что он искренне стремился бы устранить все, что могло создать опасные для наших государств трения. В силу этого я, естественно, глубоко сожалею о его отставке и о том, что вместе с ним исчезает уравновешивающая сила, способная до некоторой степени регулировать внезапные, произвольные, не поддающиеся учету решения юного монарха".
   (Против этих слов государь пишет: "Да".)
   В этом-то и заключается серьезность положения. Поэтому я могу только повторить заключительные слова моей телеграммы, вполне совпадающие с той фразой, которую я нахожу и в вашей шифрованной телеграмме, полученной мною сегодня: "Будем осторожны, будем бдительны и, держась в стороне, будем наблюдать за грядущими событиями".
  
   P. S. Вопреки распространившемуся в городе слуху о том, что граф Герберт Бисмарк остается во главе министерства иностранных дел, я все-таки могу утверждать, что он настоит на своей отставке".
   С письмом графа Шувалова получена от него собственноручная личная записка, помеченная: "Берлин, 7/19 марта 1890 г.".
   "Расставшись с вами несколько дней назад, я не предполагал, что мне придется так скоро прибегнуть к небольшому формату, для того чтобы дополнить мое очень доверительное письмо. Все здесь происходящее более чем странно, и невольно спрашиваешь себя, нормален ли молодой император? Разрыв монарха с канцлером - свершившийся факт, и многочисленные визиты Его Величества и других важных особ на Вильгельмштрассе, конечно, не изменят решения князя. С какой, в сущности, целью канцлер посвящал меня в государственные тайны, не знаю, но первое впечатление внушило мне те соображения, которые я позволил себе изложить в своей секретной телеграмме и сегодня в письме.
   Я переношусь мысленно к кризису, имевшему место два года назад, когда император Фридрих старался реабилитировать князя Баттенберга; тогда наша поддержка была, конечно, очень нужна Бисмарку для укрепления его временно пошатнувшегося положения. Но что могли бы мы сделать теперь? Разлад между императором и канцлером настолько велик, что было бы, вероятно, несвоевременным слишком определенно проявлять симпатию министру, пострадавшему, по его словам, за слишком сильную симпатию к нам. Лучше всего нам было бы подождать разрешения кризиса и воздержаться до поры до времени от проявления какой-либо инициативы. Конечно, я хотел бы поговорить о некоторых вопросах, которые мы подняли в Петербурге, и с которыми, похоже, нам следовало бы теперь несколько повременить. Расставаясь с князем, я, однако, не преминул напомнить ему о нашем интимном разговоре, содержание коего изложено мною в памятной записке, которую я имел честь вам представить; я не скрыл от него, как нежелателен для нас возможный переворот в германской политике как раз в момент, когда и с его, и с нашей стороны было достигнуто полное согласие относительно пользы возобновления договора, столь, по-видимому, соответствующего условиям и потребностям обоих наших государств.
   Его молчание, подкрепленное жестом сожаления, показало мне, что передо мной уже не имперский канцлер, а будущий обитатель Варзина.
   Еще два слова. Если допустить, что, говоря о возникших между ним и его государем разногласиях в области внешней политики, князь Бисмарк все-таки искренен, спрашивается, на каких струнах играли клеветники канцлера, для того чтобы возбудить подозрения императора Вильгельма в отношении нас, подозрения, вылившиеся в характерное слово "Aufmarsch". Передвижения наших войск за эти последние годы почти прекратились; о них перестали говорить и привыкли к нашей открыто проводившейся дислокации. Не повлияли ли на странно возбужденный мозг молодого императора наши приготовления к большим осенним маневрам и разносимые не в меру усердными царедворцами недоброжелательные комментарии к ним?".
   Чтение этих двух писем произвело на меня глубокое впечатление. Как уехать отсюда в такой момент? Посылаю письма министру.
   Возвращаясь домой, встречаю на лестнице отправляющихся в театр Гирса с семейством; сегодня утром министр звал меня в свою ложу смотреть мейнингенскую труппу, но я отклонил приглашение. Г-жа Гире упрекает меня за то, что я их забываю и никогда к ним не захожу; министр ее прерывает и отводит меня в сторону, чтобы передать письма графа Шувалова, которые и на него произвели сильное впечатление; он не хочет отсылать их государю до завтрашнего дня.
   По возвращении в свой кабинет узнаю, что из Берлина только что получена длинная телеграмма; дежурный чиновник Столыпин приносит ее мне; она начинается словами: "Строго личная". Это шесть листов шифра, к которым вскоре добавляются еще шесть листов продолжения. Сажусь тотчас за работу. Вернувшийся около 11 часов Оболенский немного мне помогает. Когда министр возвращается из театра, я решаю ввиду важности известий прочесть ему расшифрованную первую половину. Заканчиваем расшифровку около 2 1/2 часов. Оболенский уходит, а я проверяю и переписываю текст, чтобы иметь возможность послать его рано утром министру.
   Вот эта строго личная телеграмма, отправленная графом Шуваловым из Берлина сегодня утром, то есть в пятницу 9/21 марта 1890 года:
   "Германский император пригласил меня к себе сегодня, в 8 часов утра, и сказал мне следующее: "Я желаю лично вам сказать то, что прошу передать императору, которого люблю и уважаю; он всегда был так добр ко мне, что я спешу довести до его сведения о создавшемся вследствие последних событий положении. К большому своему сожалению, я был вынужден расстаться с канцлером; истинная причина этого - состояние его здоровья. По словам его врача, продолжение работы грозила бы ему нервным расстройством. Вот уже несколько месяцев я предвидел эту развязку, но теперь положение стало таково, что я не мог больше ждать; возвращая ему свободу, я, так сказать, его спасаю. Я желал бы, чтобы ваш император знал, что, кроме некоторых разногласий по внутренним вопросам, которые я приписываю крайне возбужденному настроению канцлера, ничто, абсолютно ничто не изменилось в направлении нашей внешней политики, которую я вел и решил проводить дальше. При моем восшествии на престол меня обвиняли в честолюбивых замыслах и мечтах о славе. Все это неправда; я желаю единственно мира во внешних сношениях и порядка внутри. Герберт Бисмарк сказал мне, что у вас был с его отцом разговор касательно возобновления секретного договора и что ваш император, как и я, сочувствует возобновлению нашего соглашения; Герберт добавил, что ввиду последних событий вы не намерены больше продолжать переговоры. Я крайне об этом сожалел бы и прошу вас сказать вашему императору, что со своей стороны я твердо придерживаюсь наших обязательств; я готов их возобновить в полном соответствии с желаниями Его Величества. Политика наша не была ведь его политикой, то есть Бисмарка, - это была политика моего деда и осталась моей. Воспитанный в его школе, научившись работать в его министерствах, я ему глубоко благодарен, и если мы расстаемся, то это происходит по причинам, которые я вам только что объяснил. Повторяю, ничто не изменилось в моей внешней политике. Я говорю с вами, как с послом российского императора, моего друга. Я рассчитываю на вас, прошу в точности передать Его Величеству мои чувства, которые остаются неизменными".
   Я ответил Его Величеству: "Я действительно сказал графу Бисмарку, что решил ввиду недавних событий прервать начатые несколько дней назад переговоры с его отцом; из-за коренного изменения в положении вещей и смены лиц мое желание предварительно сориентироваться было совершенно естественным. Поэтому-то я главным образом и решил просить новых инструкций, прежде чем продолжать столь внезапно прерванные событиями переговоры". Я добавил, что могу подтвердить Его Величеству полное соответствие во взглядах между ним и моим августейшим монархом, и выразил уверенность в том, что услышанные мною слова доставят удовольствие моему государю. Его Величество продолжал: "Я не сомневаюсь, что происходящие теперь у меня в Берлине совещания с корпусными командирами породят злонамеренные толки. Мы обсуждали с ними некоторые вопросы, касающиеся организации вооруженных сил страны; истинной же целью этих совещаний является принятие повсеместных военных мер в целях немедленного удушения социалистических эксцессов в случае возникновения таковых. Возбуждение велико. Социалисты образуют государство в государстве. Массы боятся социалистов, или нигилистов, называйте их как хотите, поэтому я должен быть в состоянии полной готовности на случай надобности. В принципе я желал бы удержать Герберта Бисмарка. О его уходе я сожалел бы еще больше потому, что он породил бы новое недоброжелательное истолкование моих намерений. Вы принадлежите к числу его друзей - посоветуйте ему не поступать безрассудно, чем он навредил бы и мне и себе; к тому же, оставаясь на своем месте, он даст мне возможность сохранить связь с его отцом, который, отдохнув и успокоившись, снова явился бы драгоценным советником в серьезных случаях". Опускаемые мной здесь подробности следуют письмом, в том числе несколько слов императора по поводу его планов поездки в Россию. Полагаю, что ответная телеграмма, которую я мог бы показать Его Величеству от имени нашего августейшего монарха, была бы вполне своевременной".
   Суббота, 10 марта
   Встав, тотчас же посылаю эту длинную телеграмму министру, который просит меня подняться к нему еще до 10 часов; немедленно посылаем государю оба полученных вчера письма графа Шувалова и расшифрованную ночью телеграмму. Министр ждет князя Лобанова, который был принят вчера на прощальной аудиенции и уезжает сегодня в Берлин и Вену. Гире ожидает, что государь возвратит нам тотчас же эти важные документы, и поручает мне подготовить проект ответной телеграммы, о которой просит Шувалов. Пишу, не откладывая, этот проект и тотчас по отъезде князя Лобанова отношу его министру.
   Вот его текст:
   "Графу Шувалову в Берлин.
   Строго личная.
   Государь император с чувством полного удовлетворения изволил ознакомиться с содержанием поручения, возложенного на вас императором Вильгельмом, который в настоящее время уже должен был бы получить через генерала Швейница красноречивое подтверждение неизменного расположения нашего августейшего монарха. Государь поручает вам выразить Его Величеству благодарность и сказать ему, что он ни одной минуты не сомневался в неизменной преданности германского монарха, его друга и союзника, принципам и традициям славного прошлого, которые являются наилучшим залогом мира и благоденствия в будущем. Государь очень расположен возобновить наш тайный договор, и я не премину вас немедленно снабдить подробными инструкциями по этому вопросу".
   Министр одобряет этот проект, но считает нужным дождаться возвращения посланных государю сегодня утром бумаг для ознакомления с пометами на них Его Величества. Гире говорит мне, что, хотя он лично и не видел генерала Швейница после данной тому в среду аудиенции, австрийский посол, провожавший своего германского коллегу на вокзал, приезжал передать от имени генерала Швейница, что последний был в восторге от оказанного ему государем приема и беседы с Его Величеством. Он добавил, что столь благосклонные слова государя императора явились для него как бы целительным бальзамом среди жестоких волнений совершающихся событий.
   Лобанов уезжает в Берлин, где рассчитывает провести два дня, прежде чем возвратится к своему посту в Вене. Министр просит его дать и со своей стороны понять Шувалову, что в случае возобновления нашего секретного договора дополнительный протокол стал бы абсолютно лишним. Лобанов, по-видимому, вполне разделяет его мнение. Он не слишком доволен своей прощальной аудиенцией. Государь не только не коснулся щекотливого вопроса о возможности кандидатуры князя Карагеоргиевича, но и вообще очень мало говорил о делах.
   День проходит в ожидании пакета с возвращаемыми Его Величеством бумагами. Наконец в 11 1/2 часов решаю написать несколько слов министру, чтобы предложить ему послать государю, не откладывая далее, проект ответной телеграммы; он дает свое согласие, но в момент отправки приезжает фельдъегерь, и Гире приходит ко мне вскрыть пакет. В верху посланной сегодня утром длинной телеграммы графа Шувалова Его Величество пишет: "Чего-либо более удовлетворительного нельзя было и ожидать. Увидим впоследствии, всели будет так, как говорит император. В настоящую минуту это очень успокоительно". Затем в конце, против слов, где граф Шувалов просит ответной телеграммы, Его Величество начертал: "Это можно, составьте".
   Несмотря на то, что уже 12 часов ночи, мы тотчас посылаем государю проект, который он через час возвращает одобренным. Министр получает его уже в постели, но присылает мне его лишь на другой день, рано утром.
   Воскресенье, 11 марта
   Около 11 часов поднимаюсь к министру. Оборот, какой принимают дела, действует на него успокоительно. Я предлагаю ему послать, не откладывая, графу Шувалову обещанные ему инструкции по вопросу возобновления нашего тайного договора; я постараюсь их подготовить к докладу во вторник, и в случае высочайшего одобрения специальный курьер мог бы их отвезти в среду или в четверг в Берлин. Гире согласен, что это следует сделать. Обязанности курьера могут быть возложены на уезжающего на днях за границу редактора "Journal de S.-Petersbourg" Горна, который и позаботился бы об их доставке.
   Пропускаю обедню, чтобы зашифровать одобренную телеграмму, где идет речь о тайном договоре, и к двенадцати часам дня телеграмма готова и отправлена.
   После завтрака с Оболенским визит Деревицкому. Вечером пишу инструкции графу Шувалову и посылаю их министру
   Понедельник, 12 марта
   Гире одобряет мой проект, и я провожу день за перепиской его в форме доклада, чтобы министр мог завтра представить его с прочими делами на рассмотрение Его Величества. Сильное возбуждение и нервное состояние затрудняют мою работу.
   Вечером заседание Исторического общества в Аничковом дворце; Гире туда едет. Готовлю для него письмо к князю Бисмарку.
   Телеграмма от Шувалова, сообщающая, что император Вильгельм был очень тронут нашей вчерашней телеграммой.
   Получено письмо Шувалова от 9/21 марта.
   Ночью раздумываю о том, не следует ли в случае одобрения государем инструкции графу Шувалову телеграфом предупредить об этом посла для ускорения дела. Вчера вечером специальный курьер из Берлина привез нам от графа Шувалова письмо от 9/21 марта 1890 г. В сущности, он лишь воспроизводит посланную им тотчас после аудиенции у императора Вильгельма телеграмму. Новыми в ней являются некоторые комментарии нашего посла:
   "В разговоре с императором Вильгельмом я, конечно, умолчал о сделанных мне князем Бисмарком откровенных признаниях, изложенных в моем письме от 6/18 марта и в памятной записке от 15/27 февраля. Полагаю, что если бы я этого не сделал, моя сдержанность показалась бы ему более естественной. Но подумайте о том, какой скандал явился бы следствием такой совершенно недопустимой с моей стороны нескромности, - не так ли? Что бы ни говорил император, он, несомненно, относится в настоящий момент с большим недоверием к Бисмаркам, как к отцу, так и к сыну. Возможно, его пугают выпады канцлера, который, как говорят, в последние дни высказывается очень резко; возможно, что и корректный тон его объясняется желанием несколько смягчить производимое ими впечатление. Трудно разобраться в этой сети интриг, опутывающей событие огромного значения; я предпочитаю не углубляться в него и ограничиться сказанными мне по этому поводу словами Его Величества".
   И затем в конце:
   "Не хочу запечатывать письма, не высказав в заключение некоторых личных соображений по поводу столь трудного положения, созданного важными событиями последних дней.
   1. Не подлежит сомнению, что неоднократные откровенные сообщения князя Бисмарка расходятся с уверениями императора Вильгельма. Бывший канцлер утверждает, что был попросту уволен, между тем как его монарх говорит только о состоянии здоровья своего бывшего советника и как будто бы сожалеет о причинах, заставляющих его с ним расстаться. Это, пожалуй, можно объяснить тем, что, говоря о своей линии поведения, обе стороны допускают некоторые преувеличения. Канцлер - в силу раздражения, вызванного тем, что, по его словам, за кулисами к нему часто относились с недостаточным уважением, император - из опасения впечатления, какое может создать в Европе кажущаяся легкость, с которой он расстался с таким крупным государственным деятелем.
   2. Подобное же несоответствие между утверждениями князя Бисмарка относительно намерений императора Вильгельма о направлении внешней политики Германии, с одной стороны, и положительными уверениями, вытекающими из слов Его Величества, - с другой. Не могу отнестись с недоверием к впечатлению, вынесенному князем из замечаний, сделанных ему его монархом при обсуждении некоторых его взглядов по вопросам внешней политики, но и не могу, однако, предположить, что император Вильгельм действительно думает об изменении направления политики своего деда, которую, как он мне сказал, некоторые неправильно называли "бисмарковской политикой".
   Следует, скорее, предполагать, что Его Величеству крайне желательно сохранение наилучших отношений с Россией; доказательство тому я склонен видеть в той поспешности, с какой он заговорил со мной о возобновлении нашего тайного договора, возможно, из опасения, как бы мною сказанное графу Бисмарку ввиду неопределенности положения и переданное ему последним не знаменовало бы перемены в намерениях нашего августейшего монарха.
   3. Полагаю, что следовало бы, может быть, воспользоваться этим настроением императора Вильгельма и поспешить окончательно оформить продление нашего соглашения. Возможно, следует с этой целью сейчас же снабдить меня инструкциями и полномочиями для переговоров с новыми лицами, которые будут на то уполномочены германским кабинетом, так как я сомневаюсь в том, что Бисмарк еще долго будет оставаться во главе кабинета.
   4. Может быть, ввиду происшедших перемен Его Величество император счел бы своевременным разрешить мне непосредственно приступить к возобновлению существующего договора, а также дополнительного протокола. Лица, которые могут быть уполномочены на ведение со мной переговоров, не в курсе состоявшихся между нами три года назад соглашений; поэтому готовность с нашей стороны что-либо изменить или опустить может их удивить и привести к неправильному толкованию. Не лучше ли нам оставаться в настоящий момент на позиции сохранения акта договора, предоставив другим инициативу внесения каких-либо возможных изменений? Я, кажется, уже развивал эту точку зрения во время нашей последней беседы в Петербурге".
   Здесь еще раз сказалось странное упорство графа, с которым он стремится сохранить нелепый протокол, которым он снабдил наш тайный договор 1887 г. Но предыдущий пункт 3 в достаточной мере подчеркивает необходимость действовать без промедления, и поэтому, мне кажется, было бы очень полезным успокоить нашего посла, объявив ему сегодня же по телеграфу, что он в скором времени получит инструкции о том, в каком духе документы будут составлены.
   Вторник, 13 марта
   Сообщаю этот план Гирсу, он его одобряет; тотчас же составляю телеграмму, переписываю в форме проекта, и, отправляясь к государю с докладом, министр увозит ее вместе с проектом инструкций и последним письмом графа Шувалова.
   Ходил в Казанский собор; после завтрака ждал возвращения Гирса. Он приезжает около 3 часов и тотчас присылает за мной. Его Величество оставил все бумаги у себя, чтобы прочесть их не спеша, и мой министр, кажется, этим озабочен; он просил государя сообщить, если возможно, его решение до вечера, чтобы иметь возможность без промедления отправить графу Шувалову инструкцию со специальным курьером в четверг. Таким образом, день проходит в ожидании.
   Придя сегодня утром к Гирсу, застал его в очень грустном настроении. "У меня очень натянуты нервы, - говорит он мне. - Всю ночь меня преследовали кошмары, которые предвещают мне обыкновенно какую-нибудь крупную неприятность". Среди возвращенных государем бумаг он показывает мне полученные Его Величеством по почте из-за границы угрожающие письма; они написаны красными чернилами, которые как бы должны изображать кровь. Везде митинги и шумные собрания протеста против суровых мер, примененных к некоторым ссыльным в Сибири. Иностранные газеты с явным удовольствием помещают ужасные описания таковых. У нас - университетские беспорядки, которые начались с Москвы, а затем распространились и далее. В Петербурге масса арестов. Ходят слухи о сильном брожении даже среди военных. Говорят, что один скомпрометированный офицер застрелился, а министр внутренних дел Дурново признавался Влангали: он не знает, что делать, не чувствует себя в силах бороться с этими обстоятельствами и мечтает только о том, чтобы покинуть свой пост и вернуться к управлению благотворительными заведениями, которое ему было перед тем поручено.
   Министр рассказывает мне, что вчера вечером в Аничковом дворце во время заседания Исторического общества он тоже оказался в затруднительном положении. Великий князь Владимир, имеющий скверную привычку говорить очень громко, спросил его при государе о мемуарах Понятовского. Услыхав это, Половцев и Влангали подошли к нему, и первый попросил позволения взглянуть на них; теперь же, истолковав молчание государя как знак согласия, он просит Гирса дать ему книгу. Сегодня утром министр представил этот щекотливый вопрос на усмотрение Его Величества, и государь подтвердил свое распоряжение никому не показывать и не предоставлять на прочтение мемуары Понятовского.
   Еще один вопрос, требующий большой осторожности: великий князь Михаил, фельдмаршал, председатель Государственного совета и дядя Его Величества, настоятельно просит, чтобы ему показали донесения из Берлина по поводу отставки князя Бисмарка. Но посольство по своему обыкновению не доставило никаких удобопоказываемых и официальных документов; у нас есть только строго личные письма графа Шувалова, которые нельзя никому показать из-за содержащихся в них откровенных признаний и государственных тайн. Вчера Оболенский и я пробовали составить извлечения из них и скомпилировать текст, который мог бы в крайнем случае быть послан великому князю и послужить затем для циркулярного сообщения нашим посольствам. Министр передает сегодня утром просьбу великого князя Михаила на усмотрение государя, но Его Величество ему говорит: "Писем показать невозможно, я даже Владимиру ничего об этом не сообщаю. Великий князь - еще бы ничего, но если Ольга Федоровна узнает, так раструбит". Одним словом, как и следовало предвидеть, государь никак не расположен осведомлять даже самых главных великих князей; однако Его Величество говорит: "Можно бы составить бюллетень и сообщить великому князю Михаилу Николаевичу"; на этом решении и останавливаются. Министр говорит, он еще раз заверил государя, что в министерстве лишь я один посвящен в эти секреты. Государь сказал: "Ну да, конечно". Таким образом, в случае какой-либо нескромности со стороны министра или Шувалова вся ответственность падет на меня.
   Государь возвращает наконец бумаги, представленые сегодня утром на его рассмотрение. Его Величество одобрил все. Телеграмма может быть зашифрована и отправлена завтра, в среду 14-го, утром. Затем мне остается только переписать ее и представить на подпись министру с одобренными инструкциями графу Шувалову.
   Вот текст этой телеграммы и этих инструкций:
   "Графу Шувалову в Берлин из С.-П.
   От 1 марта 1890 г.
   Утвержденные сегодня нашим августейшим монархом инструкции будут вам посланы послезавтра, в четверг. Государь остался при своем решении возобновить без изменений сам договор и упразднить дополнительный протокол к нему, не соответствующий более теперешнему положению вещей. По примеру имевшего место в 1881 г. возобновления можно ограничиться обменом подписанных в Берлине деклараций, которые затем были бы ратифицированы императорами. Подробности в корреспонденции, которая будет вам вручена и субботу утром".
   Строго секретные инструкции графу Шувалову (утверждены 13 марта 1890 г. Его Величеством императором):
   "Из моей телеграммы от 11 -го сего марта вы уже знаете, что наш августейший монарх с чувством полного удовлетворения ознакомился с тем, что вам поручил ему передать император Вильгельм.
   Политическая программа, имеющая целью прежде всего сохранение мира во внешних сношениях и обеспечение порядка внутри страны, ввиду полного ее соответствия намерениям и принципам Его Величества, не может не вызывать самого горячего сочувствия с его стороны; поэтому Его Величество от души присоединяется к выраженному вам императором Вильгельмом желанию закрепить при помощи возобновления заключенного в 1887 г. тайного договора существующее между обоими монархами благодетельное согласие.
   Государь император находит, что положения этого договора с такой точностью определяют основы нашего соглашения с Германией, что при продлении срока его действия нет надобности вносить в него какие-либо изменения. Что касается дополнительного и очень секретного протокола, подписанного того же числа и являющегося частью вышеуказанного договора, то, ввиду того что все три пункта его не могут иметь применения при настоящем положении вещей, Его Величество предпочитает, чтобы они были опущены.
   Таким образом, наш августейший монарх желает, чтобы вы приступили вновь к внезапно прерванным вследствие отставки князя Бисмарка переговорам о возобновлении тайного договора 1887 г., кроме приложенного к нему добавочного протокола.
   Вам известны соображения, в силу которых государь император предпочитает заключение договоров с точным определением срока их действия. Важное преимущество этого рода соглашений заключается в том, что ими облегчается при соблюдении основных принципов последующее развитие сообразно обстоятельствам каждого данного момента и условиям, в которых находятся по истечении каждого срока договаривающиеся стороны.
   Его Величество не имел бы, однако, ничего против установления срока более продолжительного, чем тот, который был принят до сих пор, и вы уполномочиваетесь возобновить тайный договор на пять лет*, считая со дня истечения срока его действия, то есть с 6/18 июня 1890 г.
   ______________________
   * В проекте срок, на который может быть возобновлен договор, не был указан. Государь вставил красным карандашом "5".
   ______________________
   Подобно тому, как было сделано в 1884 г., это возобновление нашего тайного договора с Германией могло бы быть совершено путем обмена декларациями, написанными приблизительно по образцу прилагаемого проекта*.
   ______________________
   * Я прилагаю к проекту и к инструкциям проект полной декларации.
   ______________________
   Декларации эти должны быть подписаны в Берлине, как и договор 1887 года, затем ратифицированы императорами, после чего мог бы состояться их обмен.
   Благоволите приступить к обсуждению этих вопросов с министром иностранных дел и, как только придете с его превосходительством к соглашению, поставить меня о том в известность, дабы я мог без промедления дать вам полномочия, необходимые для подписания вышеупомянутых деклараций.
   Ввиду того что император Вильгельм сам выразил нам готовность возобновить соглашение в полном соответствии с желаниями нашего августейшего монарха, можно предположить, что в ходе наших переговоров не встретится никаких затруднений".
   Среда, 14 марта
   Поднявшись к своему министру, нахожу его очень довольным тем, что вопрос об инструкциях графу Шувалову улажен и что Его Величество сам указал цифру "5" как срок, на который может быть возобновлен тайный договор. После завтрака переписываю инструкции для подписи и присоединяю к ним также собственноручно мной написанные приложения.
   После 4-часового чая, по уходе присутствовавших на нем, мне приносят строго личную телеграмму из Берлина. Будучи долее не в состоянии оставаться в насыщенной табачным дымом атмосфере моего кабинета, я пользуюсь остающимся до обеда получасом, чтобы подышать немного свежим воздухом и взглянуть, не пошел ли лед на Неве. Погода прекрасная. Вернувшись, спешно обедаю, чтобы пойти в нашу министерскую церковь. Озабоченный лежащей в кармане телеграммой, возвращаюсь до окончания службы, около 7 1/2 часов, и принимаюсь за расшифровку. Министр, между тем, возвращает мне подписанными инструкции графу Шувалову, которые должны быть отосланы завтра утром.
   Телеграмма графа Шувалова все изменяет; вот текст ее: "Берлин, 14/26 марта 1890 г. Строго личная.
   Вчера я имел последний официальный разговор с графом Бисмарком, который остается еще на два дня и будет затем заменен Альвенслебеном. Я сказал графу (он уже знал это от императора), что жду ваших инструкций. На это Бисмарк мне ответил, что он подал императору мысль предоставить вашему превосходительству и генералу Швейницу заключить этот акт в С.-Петербурге. Бисмарк мотивирует эту мысль тем, что ввиду полного незнакомства с этим вопросом всех тех, кому придется вести переговоры после него, было бы лучше, по его мнению, сосредоточить переговоры в руках лиц, уже принимавших в них участие с той и другой стороны и хорошо знакомых с положением. Бисмарк добавляет, что император в принципе разделяет эту мысль и что генерал Швейниц ее тоже одобряет. Не имея ничего возразить на это рассуждение, я только сказал, что доведу до вашего сведения все вышесказанное. Вашу вчерашнюю телеграмму получил, но не предприму никаких действий до окончательного решения вопроса о том, где произойдет возобновление договора, здесь или же в С.-Петербурге".
   Как только я послал эту телеграмму министру, он просит меня зайти; к моему удивлению, он в восторге. Он говорит, что здесь, со Швейницем, ему будет очень легко все уладить; это оградит нас от хитростей Шувалова и его попыток отличиться, сам Гире будет очень горд подписать договор в той форме, которая придается ему теперь. Все это прекрасно, но, признаюсь, у меня создалось менее благоприятное впечатление. Очевидно, что-то не так, и я спрашиваю себя, не лучше ли было послать Шувалову инструкции, обратив его внимание на то, что срочность отправки их вызвана нашей готовностью пойти навстречу выраженному императором Вильгельмом желанию. Независимо от того, где будет заключен договор, в Берлине или в Петербурге, он все равно не мог бы остаться неизвестным стоящим у власти лицам по ведомству Министерства иностранных дел; перемену м

Другие авторы
  • Хованский Григорий Александрович
  • Мочалов Павел Степанович
  • Коц Аркадий Яковлевич
  • Стриндберг Август
  • Закржевский А. К.
  • Оржих Борис Дмитриевич
  • Дмитриев Иван Иванович
  • Гейнце Николай Эдуардович
  • Ал.Горелов
  • Журавская Зинаида Николаевна
  • Другие произведения
  • Горький Максим - Стахановцам бумажной фабрики имени М. Горького
  • Ключевский Василий Осипович - Терминология русской истории
  • Салтыков-Щедрин М. Е. - Цыгане
  • Гаршин Всеволод Михайлович - В. М. Гаршин: биобиблиографическая справка
  • Михайловский Николай Константинович - М. Г. Петрова, В. Г. Хорос. Диалог о Михайловском
  • Плавт - Тит Макций Плавт: биографическая справка
  • Данилевский Григорий Петрович - Стория о Господе и о земле
  • Вяземский Петр Андреевич - Сперанский
  • Огарев Николай Платонович - Л.Либединская. С того берега
  • Федоров Николай Федорович - Властолюбие или отцелюбие?
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 367 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа