Главная » Книги

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890, Страница 15

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

и формального договора. Но за последнее время обстоятельства изменились. Германия связала себя союзами с другими державами и составила так называемую Лигу мира, которая при известных обстоятельствах может принять характер вовсе не мирный и совершенно не согласующийся с добрыми отношениями нашими с Германией. В этих условиях, на мой взгляд, мнение князя Бисмарка о желательности обеспечить от всяких случайностей договорным путем взаимные наши интересы, имело основание. Мы нисколько не настаиваем, заметил я, на возобновлении соглашения; но я не могу скрыть своего удивления, что возражения генерала Каприви признаны достаточными, чтобы отменить объявленную самим императором готовность продолжить действие нашего секретного договора.
   Осмеливаюсь высказать мнение, что о содержании сообщения генерала Швейница следует поставить в известность графа Шувалова, поручив ему, нисколько не настаивая на возобновлении договора, изложить германскому канцлеру наш взгляд на этот вопрос. Я не замедлю представить на высочайшее усмотрение Вашего Величества проект инструкции нашему послу в Берлине по означенному предмету.
   Гире. Реттиярви, 26 мая 1890 г.".
   Эта докладная записка возвращается Его Величеством во вторник, 29 мая, со следующей надписью: "Я лично очень рад, что Германия первая не желает возобновлять трактат, и не особенно сожалею, что его более не будет. Но взгляды нового канцлера на наши отношения довольно знаменательны. Мне кажется, что Бисмарк был прав, говоря, что политика императора переменится с его, Бисмарка, уходом".
   Я писал министру, прося разрешения уехать в отпуск в начале июня. Состояние моего здоровья этого настоятельно требует, и я не вижу иной возможности что-либо здесь сделать. Вышеприведенную докладную записку Гире присылает мне со следующим письмом:
   "17 июня 1890 г. Дорогой граф. Прилагаю при сем мою докладную записку, которую прошу вас препроводить в отдельном конверте государю. Она может послужить вам основой для тех двух секретных писем Шувалову, которые вам придется составить. Если вы их пришлете мне во вторник, я возвращу их вам в среду, но в таком случае как устроить, чтобы они были отправлены с курьером в четверг? Само собой разумеется, что я ничего не имею против того, чтобы вы уехали на шесть недель; прошу вас только устроить как-нибудь отправку двух вышеупомянутых писем Шувалову. Нет необходимости в том, чтобы они непременно были посланы 31 мая.
   Нельзя ли задержать на несколько дней курьера? Но в таком случае пришлось бы посвятить в эту тайну Влангали. Ваш Гире".
   Посылаю докладную записку в отдельном конверте государю и принимаюсь за составление двух писем Шувалову. В день отъезда Гирса я предлагал ему сообщить в одном из них нашему послу разговор министра с генералом Швейницем, а во втором - поручить ему выяснить с берлинским кабинетом положение, создавшееся из-за отсутствия какого-либо соглашения с нами. Утратит ли теперь свое значение соглашение, достигнутое нами по балканским вопросам? Если нет, можно было бы в той или другой форме констатировать сохранение основ нашего соглашения относительно болгарских дел, закрытия проливов и т. д. План этот одобрен, но надо еще посмотреть, что нам напишут из Берлина.
   В воскресенье 27 мая очередной курьер привозит нам два личных письма графа Шувалова, оба собственноручные.
   Первое от 24 мая/5 июня 1890 г.:
   "Я желал бы, не дожидаясь ответа на мою секретную телеграмму от 19/31 мая, поделиться с вами своими впечатлениями от вашего строго личного письма от 16-го мая. Когда было решено перенести наши переговоры в Петербург, что совпало с отставкой Бисмарков, генерал Швейниц находился в Берлине, и мы с ним долго конфиденциально беседовали о причинах этой перемены. Как я имел честь сообщить вам лично, тогда речь шла только о том, чтобы дать призванным к делам правления лицам время ознакомиться с этим вопросом, а также, по словам Бисмарка, сохранить дело в тайне, избегая, елико возможно, увеличивать число посвященных. Я не только сообщил генералу Швейницу сущность моего разговора с императором Вильгельмом, но и настаивал на том, чтобы он передал его новому канцлеру, тем более что до сих пор генерал Каприви ни словом его не коснулся. Мне хотелось, чтобы Швейниц был обо всем осведомлен хотя бы перед своим отъездом.
   Должен сказать, что во время моего свидания со Швейницем, после его беседы с Каприви, он имел довольно неуверенный вид, хотя и не дал мне повода ожидать полного снятия этого вопроса с очереди. Я слишком хорошо знаю характер Швейница, чтобы предположить, что он мог согласиться на перенесение переговоров, зная, что здесь уже было принято решение их вообще не продолжать. Несмотря на всю осторожность, с какой он высказывал свои соображения, я чувствовал во время нашего разговора, что он предвидит некоторые затруднения со стороны новых стоящих у власти лиц, но все это еще очень далеко до царящего в настоящий момент молчания.
   Как вы совершенно верно изволили заметить, очень желательно найти разгадку этой тайны, перед лицом которой мы стоим вот уже два месяца. Перенесение переговоров в Петербург лишало, разумеется, меня возможности касаться этого вопроса с Каприви, поэтому я и позволил себе просить в своей секретной телеграмме инструкций, прежде чем затронуть с германским канцлером этот щекотливый вопрос. Последнее меня нисколько бы не затруднило, если бы перенесение переговоров не было уже свершившимся фактом, но при теперешнем положении вещей предлагаемые мною лично Каприви вопросы имели бы вид простого любопытства с моей стороны; напротив, говорить от вашего имени было бы, конечно, наиболее удобным, однако не скрою от вас, что здесь это могло бы быть истолковано в том смысле, будто Швейницу не удалось достигнуть соглашения с вами. Ввиду этого я начну действовать лишь по получении ваших инструкций.
   Мои многочисленные письма и устные беседы, которые я не раз имел честь вести с вами во время моего последнего пребывания в Петербурге, избавляют меня от необходимости вновь излагать вам создавшееся положение, но признаюсь вам, что в глубине души я его объясняю следующим образом. Заключение нашего секретного двухстороннего договора с Германией явилось только следствием тайного трехстороннего договора, заключенного шесть лет назад. Видя, что мы порвали с Австрией, князь Бисмарк, конечно, мог счесть удобным подписать с нами договор, шедший, может быть, вразрез с некоторыми секретными статьями его договора с Веной (кто нам поручится, что подобные статьи не существуют?). Мы слишком хорошо знаем характер бывшего канцлера, чтобы допустить, что его могли удержать от этого соображения порядочности. Руководствуясь исключительно интересами данного момента, он не предавал значения препятствиям, которые могли бы быть воздвигнуты его политической совестью. Как вам известно, если бы он остался у власти, секретный договор, горячим сторонником которого он стал, был бы возобновлен. С Каприви совсем не то. Будучи человеком, малознакомым с дипломатическими ухищрениями, одаренный сердцем солдата, каким здесь любят его изображать, этот министр, уважающий прежде всего имперскую конституцию и сознающий всю лежащую на нем перед государством ответственность, испугался двойной игры, которую в случае подписания нашего договора ему пришлось бы вести по отношению к Австрии, на союз с которой он, очевидно, смотрит серьезнее, чем его предшественник. Невольно приходят на память слова Каприви о том, что предшественник его мог жонглировать одновременно многими шарами, между тем как он почтет себя счастливым, если справится с двумя.
   Если рассуждения мои правильны, то в них и заключается, вероятно, разгадка этой тайны; ясно, что мотивы Каприви не могут быть нам сообщены; возможно, что этим и объясняется хранимое им молчание. Слышанные мною из уст самого императора слова, а именно что "германская политика есть политика ее монарха, а не канцлеpa", не уменьшают, по моему мнению, верности моих предположений, так как, если судить по тому, что я слышу о Каприви, он скорее покинул бы свой пост, нежели принял участие в деле, не согласующемся с его убеждениями.
   Тем не менее, я все же думаю, что канцлер искренне желает сохранить наилучшие отношения с Россией, а может быть, и готов категорически высказаться в этом смысле в форме, которую предстояло бы в таком случае найти. Последнее было бы тем более важно, что получение подобных заверений со стороны Каприви явилось бы для нас почти равнозначным возобновлению наших соглашений, которыми мы в сущности не особенно дорожим.
   P.S. Письмо это было уже написано, когда пришла ваша вчерашняя секретная телеграмма. Тем не менее, я посылаю эти строки, так как они могут несколько дополнить данные, объясняющие отказ, о котором вы мне сообщаете".
   Второе собственноручное письмо, скорее записка, от 25 мая/6 июня: граф Шувалов просит указать точно дату предполагающихся в Красном Селе маневров и предлагает устроить приезд императора Вильгельма в наиболее удобный для нашего государя момент. Затем он добавляет: "Не сочтете ли вы нужным выразить в той или иной форме желание видеть у нас генерала Каприви? По моему мнению, присутствие его желательно; это спокойный и серьезный человек, который понравился бы нашему августейшему монарху, а его врожденная скромность может ему помешать явиться, если он не будет знать, приятно ли его присутствие".
   Я уже обращал на это внимание министра перед его докладом 21 мая. Высказываемое графом Шуваловым в конце письма предположение, что канцлер Каприви готов, вероятно, категорически высказаться в смысле сохранения наилучших отношений с Россией, совпадает с тем, о чем думал и я. Принимаюсь писать оба письма и третье барону Моренгейму по специальному вопросу; но, для того чтобы курьер мог выехать хотя бы в пятницу, я должен завтра послать министру проекты и копии их для подписи, и все это должно быть сделано лично мной, потому что никто не посвящен в эти секретные дела. По возвращении черновиков и подписанных экземпляров мне предстоит удовольствие переписать их еще раз, для того чтобы препроводить в форме доклада государю.
   Первое письмо графу Шувалову, которое я помечаю 29 мая, является просто несколько более подробным переводом на французский язык докладной записки касательно беседы со Швейницем. Второе, от 30 мая 1890 г., гласит следующее:
   "Ваши личные письма от 24 мая/5 июня и от 25 мая/ 6 июня были мною получены после того, как я писал вам о сделанных мне перед тем генералом Швейницем сообщениях. Предположения ваши касательно отказа Германии от нашего секретного договора не расходятся с заявлениями и заверениями, переданными мне от имени канцлера Каприви. В конечном счете разгадка, возможно, заключается лишь в том, что Германия чувствует себя при теперешнем положении вещей достаточно спокойной, не испытывая уже потребности добиваться гарантий нейтралитета России ценой условий, являющихся выгодными почти исключительно для нас одних. Мы не склонны сомневаться в искренности выраженного как императором Вильгельмом, так и его канцлером желания неизменно поддерживать с Россией наилучшие отношения, но я, как и вы, считаю, что желательно, чтобы генерал Каприви в той или другой форме высказался в этом смысле. Не найдете ли вы возможным подать ему мысль об обмене нотами, заключающими в себе заявление, что, не возобновляя заключенного в 1887 г. тайного договора, срок которого скоро истекает, обе державы желают подтвердить существующие между ними вполне дружеские отношения, констатируют сохранение основ своего соглашения как по вопросам, касающимся Балканского полуострова, так и нерушимости принципа закрытия проливов - Босфора и Дарданелл.
   Если бы мысль эта была встречена сочувственно, мы легко могли бы договориться о деталях редакции подобных нот и немедленно ими обменяться. Ввиду того что заверения императора Вильгельма были сделаны лично вам, вы, конечно, более чем кто-либо можете подчеркнуть необходимость примирить эти заверения с последовавшим ныне отказом возобновить секретный договор. Это столь же важное, сколь и требующее большой осторожности выступление облегчается вашей опытностью и вашим умением вести дела.
   Что касается вопроса о том, когда именно будут назначены маневры в Красном Селе, наш августейший монарх уже говорил об этом с полковником Вилльомом и сообщит о своем решении тотчас после того, как оно будет принято.
   Перед нашей последней беседой с генералом Швейницем я имел случай сказать ему несколько слов о желательности присутствия нового канцлера в свите германского императора во время предстоящего приезда Его Величества в Россию. Наш августейший монарх был бы рад познакомиться с генералом Каприви, и мы предполагаем, что пребывание его здесь может иметь только наилучшие результаты".
   Посвящаю все утро понедельника, 28 мая, работе, потому что с уезжающим в 4 часа курьером мне необходимо отправить подготовленные к подписи проекты и полученные вчера от графа Шувалова письма.
   Вторник, 29 мая
   Министр возвращает мне оба проекта подписанными*, он просит по возможности скорее препроводить их в форме доклада государю вместе с письмами Шувалова от 24-го и 25 мая. Гире горячо благодарит меня за то, что я устроил отъезд очередного курьера в пятницу. Он подписал также письмо барону Моренгейму по вопросу о торговых конвенциях, заключенных большинством держав с болгарским правительством; мы предоставляем французам полную свободу поступить так же.
   ______________________
   * Второе письмо Шувалову возвращается без подписи; я исправляю эту маленькую рассеянность министра, подписавшись за него.
   ______________________
   Государь возвращает все три проекта утвержденными в четверг, 31-го утром, так что едущий на этот раз в качестве очередного курьера мой племянник мог бы даже выехать и в обычный день, если бы можно было рассчитывать на такую быстроту.
  

Июнь

   Пятница, 1 июня
   Племянник мой уезжает в качестве курьера и увозит оба письма и небольшое собственноручное письмо графу Шувалову, который должен их получить на другой день, то есть завтра вечером. Ответ на них последует лишь через неделю. Тем временем, возникло осложнение: возвращаемые государем пакеты отосланы им товарищу министра, совершенно незнакомому с порядком строго личной переписки. Только этого не хватало, чтобы усугубить царящую в наших делах путаницу. Обычно присылаемые государем министру конверты подавали мне, я их вскрывал и, вынув оттуда сверхсекретные бумаги, передавал остальные директору канцелярии, который и распределял их. Полагая, что он вроде как управляет министерством, Влангали написал несколько слов, повергая на воззрение государя кабинетное письмо, которое он, Бог знает для чего, приказал написать по-немецки и по-французски; император подписал французский экземпляр и приказал следующий ответ подготовить на русском языке. Но с этого дня пакеты адресуются Влангали и доставляются прямо к нему на квартиру.
   Я собирался уехать с Оболенским в субботу, 9-го, но затем, ввиду того что Влангали ужасно хочется ехать в Финляндию, а сделает он это только в том случае, если я останусь в городе, а также ввиду приезда ожидаемого в воскресенье, 10-го, курьера, который, вероятно, привезет ответы Шувалова, решаю свой отъезд отложить еще на несколько дней.
   Воскресенье, 10 июня
   Очередной курьер привозит строго личное письмо графа Шувалова из Берлина от 8/20 июня 1890 г. Посол пишет:
   "После внимательного ознакомления с вашими письмами от 29,30 и 31 мая (собственноручная записка), я продолжаю мысленно взвешивать все "за" и "против", чтобы в настоящий момент предпринимать какие-либо шаги с целью побудить генерала Каприви подтвердить письменно выраженное нам его государем и им самим намерение поддерживать с Россией самые дружеские отношения.
   Мотивами отказа он признает: 1) "простоту" и "прозрачность", 2) настрой общественного мнения и 3) сближение с Англией, подтверждающееся недавней уступкой Гельголанда. Он полагает также, что ввиду некоторого улучшения в отношениях с Францией Германия не так уже нуждается в нашем нейтралитете.
   Если приведенные мною выше доводы покажутся вам основательными, то не считаете ли вы, что мы рискуем потерпеть неудачу, начиная переговоры с целью заменить наш договор обменом нот, констатирующих сохранение основ прежнего соглашения?
   Вам известно, что я был бы горячим сторонником всего, что могло бы тем или иным способом обеспечить нам со стороны Германии благоприятную для наших интересов политику. Но спрашиваю еще раз: можно ли ожидать, что на другой же день после чего-то, имеющего характер нарушения договора, Германия окажется склонной письменно подтвердить то, от чего она накануне отказалась? Кроме того, разве этот обмен нотами не был бы обменом теми секретными документами, существование которых не вяжется со взглядами Каприви? Не говоря уже о том, что настойчивость с нашей стороны дала бы повод думать, что мы слишком дорожим соглашением, в котором нам было отказано и которое мы в конечном итоге не особенно ценим. Этого я и боюсь.
   Ясно, что если бы мне не удалось договориться с канцлером, то, вместо того чтобы подготовить почву перед его приездом в Россию, это закрыло бы, так сказать, дверь перед всеми благодетельными последствиями, которые могут и, без сомнения, будут иметь ваши с ним беседы. Если сам по себе приезд Каприви в Петербург можно рассматривать как шаг, имеющий целью подтвердить намерение сохранять наилучшие с нами отношения, то, естественно, надо полагать, что канцлер будет иметь случай развить перед вами свою политическую программу.
   Я не думаю, что промедление представляет какую-либо опасность. Менее чем через два месяца вы увидите канцлера в Петербурге. Там, под покровительством императора, вам легко будет судить о том, насколько и в какой форме можно восстановить желаемое соглашение.
   Все это, конечно, только мои личные соображения. Мне кажется, что положение настолько серьезное и требует такой осторожности, что я невольно думаю о пословице, которая говорит: "Семь раз отмерь, один раз отрежь". Само собой разумеется, что если вы найдете мои соображения недостаточно убедительными, всегда будет можно, не нанося этим никакого ущерба нашим интересам, точно выполнить окончательные инструкции, которые вы в таком случае дадите.
   Конечно, я не говорю здесь о случае, если генерал Каприви прямо или косвенно возьмет на себя инициативу беседы со мной".
   Я нахожу приведенное выше письмо смешным и почти постыдным. Надавав всяческих обещаний, взявшись за все и все запутав, наш посол не умеет найти способа выяснить вопрос о том, чего мы должны ждать со стороны Германии после отказа возобновить тайный договор, которым почти в течение 10 лет определялись наши отношения. Предоставляя Гирсу все выяснить и ограничиваясь со своей стороны как бы молчаливым согласием на все, он называет это расчисткой почвы ко времени приезда канцлера Каприви в Россию - обычная шуваловская манера. Я прямо возмущен. Провожу почти бессонную ночь, обдумывая ответ.
   Понедельник, 11 июня
   Утром еду с 9-часовым поездом в Реттиярви с этим строго личным письмом и наскоро набросанным ответом. В Белоострове встречаю возвращающегося в город Влангали; завтракаю в Выборге; в 2 часа приезжаю в Юстиллу, где беру почтовый экипаж и через полтора часа приезжаю в Реттиярви к Гирсам страшно усталый и с такой мигренью, что едва могу повернуть голову. Поскольку министр вынес от письма Шувалова то же впечатление, что и я, и одобрил мой проект ответа, лишь несколько смягчив его, сажусь сразу же его переписывать в форме доклада, чтобы увезти его с собой и тотчас по возвращении в Петербург отправить государю с запиской от Гирса.
   Вот этот проект:
   "Только что получил ваше строго личное письмо от 8/20 июня и хочу, не откладывая, ответить на соображения, которыми вы изволили со мной поделиться. Мы понимаем всю щекотливость шага, который вам предстояло предпринять по отношению к канцлеру Каприви, но, принимая во внимание, что в своем письме от 24 мая/ 5 июня вы выражали убеждение в том, что канцлер искренне желает сохранить наилучшие отношения с Россией, а может быть, и готов категорично высказаться в этом смысле в соответствующей форме, наш августейший монарх счел, что после всего, происшедшего в Берлине при выходе в отставку князя Бисмарка, вам было бы легче всех найти форму, в какую могли бы быть облечены уверения генерала Каприви, которые вы, казалось, считали "почти равнозначными возобновлению наших секретных соглашений".
   Что касается момента, наиболее подходящего для того, чтобы вызвать подобные заявления и заверения, не подлежит, по-видимому, сомнению, что таковым являлся именно момент отказа от договора, расторжение которого последовало при несколько странных обстоятельствах. Не следовало, я полагаю, слишком медлить и настаивать на формальных деталях, но вполне естественным было побудить берлинский кабинет при выражении им его взглядов на наш договор 1887 года констатировать сохранение наших добрых отношений и его верность основным и наиболее существенным принципам наших соглашений по вопросам Балканского полуострова и проливов.
   Во всяком случае это лучший способ расчистить почву перед приездом в Россию нового германского канцлера.
   Приезд этот, бесспорно, может быть во всех отношениях очень полезен, но, мне кажется, трудно было бы при этом возвращаться к разговору о нашем тайном договоре, если ничего не было об этом сказано по истечении его срока.
   Тем не менее, если вы все же не считаете возможным рассчитывать на категоричное выражение в той или другой форме со стороны Германии дружеского ее отношения к России, осторожнее, конечно, воздержаться от любого высказывания в этом смысле в беседах с канцлером Каприви; во всяком случае приходится сожалеть, что ваши первоначальные предположения на этот счет не оправдываются".
   Министр прилагает к этому проекту записку к государю следующего содержания: "Повергая у сего на высочайшее воззрение секретное письмо графа Шувалова и проект моего ответа, осмеливаюсь выразить мнение, что излагаемые ныне нашим послом соображения и выводы не соответствуют данной ему инструкции и даже несколько противоречат взглядам, изложенным в предыдущих его письмах. Гире. 11 июня 1890 г."
   Пообедав наскоро у Гирсов, я в сопровождении министра уезжаю в Юстиллу, где сажусь на отходящий в 8 часов вечера в Выборг пароход.
   Так как министр просил меня написать еще письмо князю Лобанову, почти не сплю в Выборге, который покидаю в 8 часов утра. Приехав в 12 часов дня в министерство, отправляю очень секретный пакет и в тот же вечер уезжаю в отпуск, потому что далее ждать уже не в силах.
   Только по возвращении в июле узнаю об участи этих бумаг. Государь вернул их со следующими пометами:
   На докладе: "Приготовьте ответ Шувалову в смысле моих замечаний и отметок на письме посла". На записке министра: "Я скорее склоняюсь к выраженному мнению Шувалова. Мне кажется, что, раз Германия не желает возобновлять наше секретное соглашение, то достоинство наше не позволяет нам запрашивать, почему и отчего. Увидим, когда будет здесь император и Каприви, в чем дело. Нет сомнения, перемена в политике Германии произошла, и нам надо быть готовым ко всяким случайностям".
   Пометок на письме графа Шувалова три: отмеченная мною красным на вышеприведенной копии и две против пропущенных мной слов, в которых перечисляются мотивы, вызвавшие, по мнению Шувалова, отказ от нашего договора. Против слов: "Генерал Каприви полагает, что сближение между Германией и Россией не гармонировало бы с общественным мнением у нас, и вообще сомневается в ценности договоров, не основанных на истинном выражении чувств нации. Отсюда страх, который ему внушает возможность разглашения наших секретных соглашений" - "Это более чем справедливо". (Замечание, которое идет вразрез с тем, что говорил государь во время первых объяснений Швейница по его возвращении в Берлин.) Затем против слов "Разве уступка Гельголанда, столь же важная, сколь и неожиданная, признак сближения, как и сделанные одновременно Англии значительные уступки в Африке, не являются очевидным доказательством постоянного стремления со стороны обоих государств, направленного к укреплению между ними близких и дружеских отношений?" - "Да".
   Согласно этому высочайшему повелению Гире телеграфирует графу Шувалову из Реттиярви: "Государь одобряет выраженное вами в строго личном письме от 8 июня мнение". Он посылает на усмотрение государя написанный его сыном следующий новый проект письма:
   "Я не преминул представить на усмотрение государя ваше строго личное письмо от 8/20 июня, и наш августейший монарх одобрил вашу точку зрения относительно разрыва нашего секретного договора с берлинским кабинетом. Его Величество полагает, что, раз германское правительство не желает возобновления этого договора, то было бы несовместимым с нашим достоинством возвращаться к этому вопросу, потому что, как вы изволили заметить, малейшая настойчивость с нашей стороны могла бы дать повод думать, что мы дорожим соглашением, в котором нам отказывают. С другой стороны, без сомнения, важно знать, каковы намерения берлинского кабинета по отношению к нам в настоящий момент; возможно, что в связи с предстоящим приездом императора Вильгельма и его канцлера нам представится к тому случай. Тогда мы будем знать, как отнестись к положению дел, которое может принять серьезный оборот в силу происшедшей в германской политике очевидной перемены, одним из главных симптомов которой является отмечаемое вами сближение с Англией. Считаю также своим долгом довести до вашего сведения, что государь считает справедливым мнение генерала Каприви относительно секретных договоров, имеющих значение лишь в том случае, если они основываются на истинном выражении чувств наций".
   Этот проект Гире отсылает государю со следующей запиской: "Принимаю смелость повергнуть у сего на высочайшее воззрение измененный согласно указаниям Вашего Величества проект секретного письма к графу Шувалову. Гире. 14 июня 1890 г."
   Эти бумаги возвращаются: доклад - с одобрительной пометой "Читал", а записка с надписью: "Только что был у меня граф Кутузов [генерал, состоящий при особе германского императора] и передавал мне свои впечатления; они неутешительны и неуспокоительны. Нервность императора усиливается с каждым днем, неустойчивость его характера и убеждений поражает всех близких к нему, а постоянное усиленное вооружение армии придает всему этому еще более тревожное положение". Таким образом, через три дня после моего отъезда министр посылает графу Шувалову измененное письмо, проект которого был утвержден, а вскоре после этого наш посол в Берлине покидает свой пост и отправляется в отпуск почивать на лаврах.
   Министр не счел возможным оставить нашего посла в Вене князя Лобанова в неизвестности относительно отказа Германии от наших тайных соглашений и сообщил ему об этом в личном собственноручном письме от 27 июня/9 июля. Князь Лобанов ответил следующей запиской от 5/17 июля: "Тысячу раз благодарю вас за строго конфиденциальное сообщение. Отказ Германии возобновить наши соглашения - чрезвычайно важное событие. Кальноки не сделал мне ни малейшего намека на эти соглашения; но, ввиду того что отношения между Веной и Берлином принимают все более и более интимный характер, я всегда полагал, что они были ему небезызвестны, и теперь мне кажется очень вероятным, что возобновление их не состоялось по просьбе Австрии, чем она обеспечивает себе помощь со стороны Германии при всех возможных случайностях: нападаем мы на нее или она решится напасть на нас. Последнее, конечно, маловероятно; но, с другой стороны, пребывать неустанно в подобном состоянии настолько тяжело, что нельзя ни за что отвечать. Посылаю вам сегодня просьбу об отпуске. Само собой разумеется, что при малейшей надобности я всегда готов вернуться к своему посту".
   Во вторник я уезжаю из Петербурга.
  

Сентябрь

   Воскресенье, 9 сентября
   Около 11 часов приезжаю в Петербург; на вокзале меня встречает Ваксель со славным курьером Федоровым, который берет на себя попечение о моем багаже. Ваксель сообщает мне обо всем, что произошло за время моего отсутствия. Министр с семейством возвратился вчера в город. Очередной воскресный курьер привез из Берлина ответ графа Муравьева на наше последнее строго личное письмо, но он остался у министра. Завтракаю с Оболенским, который скорее удивлен моим скорым возвращением, чем рад ему. Мой министр ездил в 12 часов со всей семьей в монастырь Св. Сергия; вижу его только после возвращения, около 5 часов. Он говорит мне о письме Муравьева; последнее мало его удовлетворило из-за неискусной настойчивости, с какой тот добивался от канцлера Каприви письменного ответа. Наш поверенный в делах оказался в этом вопросе не на высоте положения.
   Министр озабочен путешествием наследника в Константинополь и Иерусалим. Гире изложил государю в записке свой взгляд на неудобство появления Его Высочества в Турции в момент патриаршего кризиса в православной церкви. Турки использовали бы приезд великого князя, для того чтобы преподнести его, как доказательство одобрения со стороны России; к тому же, каково будет положение наследника-цесаревича при закрытии церквей и законных требованиях духовенства. Его Величество сделал на записке министра следующую помету: "Я совершенно разделяю ваше мнение", но вопрос о плане путешествия остался невыясненным. Гире рассказывает мне, что Шувалов распустил при дворе и в обществе слух, будто бы в Нарве, во время приезда императора Вильгельма, Гире просил его, Шувалова, представить его германскому канцлеру, против чего граф якобы протестовал, заметив нашему министру, что не ему, а графу Каприви надлежит просить разрешения быть ему представленным. Я уже слышал это перед своим отъездом. Оказывается, это ложь и новая каверза нашего посла, кажущегося таким рыцарем. Гире, видя ни с кем не знакомого Каприви блуждающим в замешательстве в момент его приезда в Нарву, сказал просто Шувалову: "Познакомьте его со мной". Конечно, именно он, наш посол в Берлине, должен был позаботиться о том, чтобы представить вновь прибывшего министру.
   Гире очень добр и, кажется, доволен, что я опять тут. Семья его через несколько дней едет за границу. Он говорит, что послал письмо графа Шувалова императору в Польшу, но оно будет скоро возвращено.
   Понедельник, 10 сентября
   Министр присылает за мной довольно рано, так как турецкий посол Гюсни-паша дал знать, что приедет за ответом на приглашение султана великому князю; я советую министру сказать послу, что он еще не имеет ответа от государя и это его не удивляет ввиду отношения турецкого правительства к православному духовенству в Константинополе, а также высказать ему свое мнение по этому поводу. Дав затем государю точный отчет об этом разговоре, министр имел бы случай вернуться к щекотливому вопросу о плане путешествия цесаревича и доставить косвенно Его Величеству аргументы для противодействия довольно, как говорят, настойчивому желанию его августейшего сына, которого он сам не желал бы огорчать.
   Государь возвращает письмо графа Муравьева, привезенное очередным курьером в воскресенье 2 сентября, в день моего отъезда. Письмо это из Берлина от 31 августа/ 12 сентября 1890 г. гласит следующее:
   "С последним курьером я имел честь получить депешу от 19 августа и строго личное письмо, в котором ваше превосходительство изволили передать мне повеление государя императора прочесть депешу генералу Каприви. Из вышесказанного письма я усмотрел, что, предписывая мне попытаться получить от канцлера ответ с сообщением о том, что он принял к сведению содержание документа, ваше превосходительство желали избежать проявления мною при этом какой-либо заметной настойчивости. Исходя из проявленного прежде генералом Каприви нерасположения давать что-либо в письменном виде и предвидя, следовательно, возможность отказа, который в таком случае относился бы к императорскому министерству, я во избежание этого счел более удобным действовать от своего имени; тогда отказ относился бы ко мне. Чтобы не придавать заранее моей беседе с канцлером слишком большого значения и не вызвать этим с его стороны подозрительного к ней отношения, я не поехал к нему на другой день по получении корреспонденции, а обратился к нему с просьбой назначить мне день, когда я мог бы исполнить личное к нему поручение вашего превосходительства. Он тотчас же приказал передать мне, что примет меня в понедельник, 27 августа/ 8 сентября, в 2 часа.
   Выслушав очень внимательно прочитанное мною донесение, он сказал, что оно очень верно воспроизводит в основных чертах его разговор с вашим превосходительством, и просил меня передать вам его искреннюю признательность за сообщение этого документа. Я воспользовался этой минутой, чтобы сказать ему, что, будучи впервые уполномочен сделать ему политическое сообщение, я был бы ему очень благодарен, если бы ввиду моего скромного положения временного поверенного в делах я получил от него несколько им написанных строк, которые дали бы мне возможность показать министру, что я хорошо выполнил его поручение. "Зачем, я нахожу это совсем ненужным, - сказал мне канцлер, - я твердо решил ничего не писать; вам было поручено прочесть мне донесение, которое я признаю очень верно воспроизводящим те политические взгляды, которыми мы обменялись с г-ном Гирсом; вы это сделали, но обращаться к вам с каким-либо письменным заявлением - нет, я не так силен в политике, как жонглировавший шарами князь Бисмарк; но я человек добросовестный, и вы можете положиться на мою добросовестность".
   Видя, что генерал Каприви придает такое значение даже просьбе, с которой я к нему обратился лично от себя, я сказал ему, что, сожалея о его отказе, я считаю необходимым констатировать, что ваше превосходительство мне этого не поручали.
   "Я это знаю, - ответил мне канцлер, - г-н Гире не мог бы вам поручить обратиться ко мне с такой просьбой, так как я говорил ему не раз, что решительно отказываюсь давать что-либо письменно касательно нашего обмена мнениями по политическим вопросам". (Пометка Гирса: "Тут какое-либо недоразумение, потому что о письменных обязательствах не было у нас речи".)
   Я собирался встать, когда генерал Каприви, заговорив по-немецки, сказал: "Живя много лет в Берлине, вы лучше кого-либо другого знаете, с какими серьезными внутренними затруднениями приходится бороться правительству. Затруднения эти громадны, и если наш монарх жаждет триумфа, то, сглаживая эти трудности, он пожнет на этом поприще лавры, которые увенчают его царствование, каким продолжительным оно бы ни было, большей славой, чем та, которую он мог бы стяжать победами, одержанными на поле брани. Поэтому мы прежде всего желаем мира - вы можете быть в этом уверены".
   Я счел нужным ответить генералу, что, со своей стороны, не как дипломат, потому что такого поручения не имею, а как русский человек и просто как частное лицо, я могу его заверить, что партии, якобы желающей, по словам некоторых германских газет, войны, у нас не существует; он очень заблуждается, считая, как и многие здесь, что есть течение в нашем общественном мнении, которое враждебно Германии, что, напротив, желание всей России в этом вопросе, как и в других, полностью совпадают с высочайшей волей нашего августейшего монарха сохранить мир на благо и процветание его подданных".
   Вкладываю это письмо в дела строго личные, хранящиеся в порученном моему попечению очень секретном архиве.
   Вторник, 11 сентября
   Поднявшись к министру, говорю с ним о письме Муравьева. Итак, наш тайный договор с Германией окончательно погребен. Муравьев оказался неискусен; он не сумел получить чего-нибудь вроде письменной расписки в получении; он видел, что это нелегко и непросто, так зачем было настаивать, а не удовольствоваться принятием к сведению довольно категоричных заявлений канцлера, сказав ему, что передаст их императорскому правительству.
   Я позволяю себе посоветовать Гирсу сказать германскому поверенному в делах графу Пурталесу, который является persona grata у канцлера, что он вполне удовлетворен переданными ему заявлениями графа Каприви и сожалеет об излишнем и неуместном усердии Муравьева.
  

Ноябрь

   Пятница, 2 ноября
   Сегодня утром государь присылает министру запечатанный пакет с собственноручной надписью: "Хранить в государственном архиве и не вскрывать без особого моего повеления. 2 ноября 1890 г." Это первый случай в его царствование. Министр думает, что тут какое-нибудь семейное дело.
   В 4 часа к чаю собираются Влангали, Зиновьев и Никонов. Последний читает нам циркулирующие в последнее время в городе стихи о путешествиях наших министров, предпринятых этой осенью; их приписывают сенатору Б. Барыкову; другие уверяют, что автор - какой-то лицеист; во всяком случае они достаточно характерны для того, чтобы их сохранить.
  
   Весь сентябрь министры
   Рыщут, очень быстры,
   С края и до края
   Все обозревая.
   Вышел для вельможей
   Промысел отхожий,
   При больших прогонах,
   В даровых вагонах!
   Царские им встречи,
   С хлебом-солью речи,
   Флаги, иллюминации,
   Чуть не коронации.
   А народу, поглядишь,
   Из объезда вышел шиш,
   Иль, быть может, хуже -
   Скрутят еще туже.
   Но чтоб зря нам не гадать,
   А наверное сказать,
   Ждать иль нет успеха,
   Спросим лучше эхо.
   Что, у вас министры были? - Были.
   Нужды ваши рассмотрели? - Ели.
   Как же с ними поступили? - Пили.
   Справедливо и умно ль? - Ноль.
   Вышнеградский приезжал? - Жал.
   Кризис общий разобрал? - Брал.
   Много ль дал вам на бакшиш? - Шиш.
   Чем же кончил разговор? - Вор.
   Как нашли вы контролера? - Ера.
   Ну, а прокурор небес? - Бес.
   Просвещенью есть успех? - Эх!
   А в хозяйстве и лесах? - Ах!
   Разве так Островский плох? - Ох!
   О Ванновском какой слух? - Ух!
   Сделал ли что Гюббенет? - Нет.
   Так все вышло ерунда? - Да.
   Ждать ли на весну их? - Ну их!
   Так не принимать их? - Мать их!
   Что вы, цыц! Кричать "ура!" - ура!
   ... немчура! - ура!
  
   Говорят, что бедный сенатор пострадал за свой поэтический юмор. Ему только что отказано в продолжении аренды, о котором он просил. Бедняга. Вот теперь он скажет и "ух", и "ох", и "ах".
   Суббота, 3 ноября
   Министр просит меня посмотреть, нельзя ли подобрать материалы для политического бюллетеня; мы так давно не посылали таковых нашим представителям.
   Воскресенье, 4 ноября
   Встаю только около 9 часов. Министр просит меня подняться к 11. С пометой "Я ничего не слышал об этом займе. Мин. финансов ничего не предпринимал что-либо подобное теперь" (текстуально) государь возвратил телеграмму Моренгейма, не советующего делать новый предполагаемый заем в 400 миллионов франков, который рассматривается вообще как слишком дорогой. Есть опасения, что общественность во Франции устала от слишком частых и быстро один за другим следующих займов. Неужели Вышнеградский зашел так далеко, что осмеливается предпринимать подобные меры без ведома монарха-самодержца? Мой министр в затруднении, но хочет, однако, предупредить своего коллегу министра финансов о том, что государь видел телеграмму нашего посла в Париже.
   Министр посылает государю письмо и данную ему Мориером памятную записку по поводу наших дел с Персией. Англичанам, по-видимому, очень неприятно только что подписанное Бютцовым соглашение, в силу которого шах обязался в течение 10 лет не строить никаких железных дорог в Персии, а по прошествии этого времени договориться о дальнейшем, а они хотят по крайней мере добиться обязательного соглашения через 10 лет трех стран - России, Персии и Англии. Итак, этот небольшой, даже отрицательный результат наших дипломатических стараний в Персии возбуждает зависть.
   Министр обращает мое внимание на замечательную речь, произнесенную недавно в парижской палате депутатов во время обсуждения бюджета Министерства иностранных дел молодым депутатом по фамилии Делькассе. Столь же сдержанно, как и красноречиво, он доказывает, что уступки в Египте, сделанные Францией безвозмездно Англии, не могут привести ни к какому полезному для нации сближению. Он приходит к выводу, что практичным и реальным является лишь союз между Россией и Францией, основывающийся не на письменных соглашениях, а на общности интересов. Германия заключила союз с Австрией против России и с Италией против Франции, но эта лига бессильна перед моральным единением Франции и России, сохраняющих в осознании своей силы незыблемое спокойствие. Наконец он доказывает, что различия в образе правления нисколько не препятствует франко-русскому соглашению. Обе происходившие между нами в этом столетии войны относятся как раз к временам, когда во Франции была монархия. Наполеон I стремился к всемирной империи, а Наполеон III преследовал мелкие династические интересы. Республика более дорожит истинными интересами страны; отсюда призыв к политической солидарности и возможно более тесному единению с Россией.
   Пересылая нам газетную вырезку, воспроизводящую речь Делькассе, наш посол в Париже добавляет: "Не забыть этого имени". Глубокое впечатление, произведенное красноречием молодого депутата, предвещает ему, по-видимому, блестящее будущее.
   Понедельник, 5 ноября
   Отношу министру написанную мной для политического бюллетеня небольшую программу в 26 пунктах; он ею очень доволен и хочет поручить своему сыну тотчас за нее приняться. Наш последний бюллетень был от 2б декабря 1889 г. - таким образом, приходится делать краткий обзор политики почти за целый год. Превосходные известия из Афин по поводу пребывания там наследника. Его Высочество не пожелал продлить свое пребывание в Вене, сделать визит князю Черногорскому и посетить итальянский двор. Мы везде ссылались на невозможность вносить какие-либо изменения в маршрут, в котором каждый день был учтен, и вот теперь он две недели веселится в Афинах, не осматривая даже самые интересные достопримечательности Греции. Всегда и прежде всего - удовольствия, без каких-либо стеснений, в семейном кругу, по-буржуазному.
   Гире видел в Государственном совете Вышнеградского и говорил с ним о телеграмме Моренгейма. Министр финансов просит на нее ответить: "Ввиду состояния денежного рынка министр финансов на этих днях, еще до получения вашей телеграммы, отказался от проведения немедленного займа, о чем и уведомил французский синдикат, возвращая ему свободу действий и оставляя таковую и за собой".
   Итак, серьезные шаги с целью заключения займа были, по-видимому, все-таки предприняты без ведома государя.
   Лондонскому банкирскому дому Беринга угрожало ба

Другие авторы
  • Ухтомский Эспер Эсперович
  • Струговщиков Александр Николаевич
  • Антропов Роман Лукич
  • Соловьев Всеволод Сергеевич
  • Веселовский Алексей Николаевич
  • Санд Жорж
  • Ардашев Павел Николаевич
  • Шеллер-Михайлов Александр Константинович
  • Пушкин Александр Сергеевич
  • Цеховская Варвара Николаевна
  • Другие произведения
  • Григорьев Сергей Тимофеевич - Морской узелок
  • Иванов-Разумник Р. В. - Роза и Крест
  • Дойль Артур Конан - Отравленный пояс
  • Блок Александр Александрович - О современной критике
  • Добролюбов Николай Александрович - Обязанности крестьянина
  • Розанов Василий Васильевич - Голос малоросса о неомалороссах
  • Кармен Лазарь Осипович - Воскресший очажок
  • Попов Александр Николаевич - Турецкая война в царствование Феодора Алексеевича
  • Михайловский Николай Константинович - Памяти Н. А. Ярошенко
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Капитал и труд
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 330 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа