Главная » Книги

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890, Страница 6

Ламсдорф Владимир Николаевич - Дневник. 1886 - 1890


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

    Вчера Его Величество говорил министру о данной им 28 января аудиенции Цанкову; на просьбу последнего указать одного, а если можно, и нескольких кандидатов, государь ответил, что они будут названы в свое время и в нужном месте Гирсом; остальная часть беседы была, по-видимому, также вполне удовлетворительной.
   Четверг, 2 февраля
   По поводу последних донесений Кумани Влангали нам рассказывает очень интересные подробности своего долгого пребывания в Китае. Он не разделяет проявляемого нашим нынешним представителем в Небесной империи презрения к китайцам.
   Вечером бал в Аничковом дворце, на который Гирсы не приглашены. Оболенский пьет чай и уходит около 9 1/2 часов.
   Пятница, 3 февраля
   Около 7 1/2 часов отправляюсь в "Отель де Пари" к Шварцу. Едем вместе в Мариинский театр и за 10 минут до начала занимаем во втором ряду полученные Олой кресла; вскоре и он присоединяется к нам. Гирсы совсем близко от нас, в ложе первого яруса.
   Оба брата Оболенские в ложах: один - в бельэтаже, другой - в первом ярусе напротив царской ложи. В директорской ложе бесстыдное лицо графини Богарне. В царской ложе внизу ряд лиц: государыня, великие княгини Мария Павловна, Елизавета Федоровна, Ксения Александровна, наследник и великий князь Георгий; вверху - великие князья Сергей и Павел. В большой средней ложе бедные маленькие черногорские княжны, которых теперь, кажется, держат немного в черном теле. Меня неприятно поражает, что Ее Величество и Их Высочества сидят на самом виду и остаются на своих местах даже после того, как занавес падает и в публике начинается движение; одни поворачиваются спиной к сцене, лорнируя ложи, другие продолжают сидеть. Августейшие особы удаляются в аванложу только на время антрактов. Когда-то появление высочайших особ производило большее впечатление и казалось мне действительно окруженным ореолом элегантности и величия.
   Суббота, 4 февраля
   Слава Богу, министру лучше; он просит меня подняться только около 11 1/2 часов, так как принимает сегодня графа Толя из Копенгагена и Цанкова, которому он был вынужден высказать довольно неприятные истины. Гире рассказывает мне, что вчера у него был граф Игнатьев и просил для цензуры письменное подтверждение якобы данного Гирсом Цанкову разрешения опубликовать письмо с отчетом об аудиенции, которой его удостоил государь. Министр замечает графу, что он никогда не разрешал подобного опубликования, а сказал Цанкову только, что тот может довести до сведения своих сторонников и своих друзей в Болгарии великодушные намерения и полные доброжелательности слова Его Величества. Гире выражает свое удивление по поводу того, что граф, который сам был министром внутренних дел, мог допустить возможность разрешения с его стороны на опубликование беседы с государем, не имея уверенности даже в том, точно ли она воспроизведена Цанковым. После тщетных попыток втянуть в это дело министра, граф бьет отбой. "Вы видите, как хорошо, что я вмешался; но как-нибудь надобно распространить известие о приеме Цанкова по всему высказанному ему государем, а то все это будет потеряно и ни к чему не поведет".
   Попытка эта заставила министра позвать Цанкова, у которого Гире спросил сегодня утром, каким образом тот решился утверждать, что получил разрешение опубликовать нечто в виде отчета об аудиенции, какой он был удостоен государем; после такого он не пустит его больше к себе на порог и никогда не будет с ним разговаривать. Сильно перепуганный Цанков дает честное слово в том, что граф Игнатьев и редактор Комаров из Славянского общества неправильно его поняли. Все это было фантазией или, вернее, интригой этих господ. Цанков вручает Гирсу текст письма, которое он рассчитывал послать своим друзьям для распространения в Болгарии, и спрашивает, нельзя ли его отлитографировать в министерстве или по крайней мере сделать с него несколько оттисков на болгарском языке. Министр отказывает в литографировании, но оставляет у себя письмо, чтобы прочесть его и показать мне; за исключением нескольких мест, которые требуют изменений, письмо недурно, и министр хочет его во время своего ближайшего доклада представить предварительно на высочайшее усмотрение, для того чтобы знать, все ли там передано правильно и что именно государю будет угодно сообщить в прессе. Нас особенно поражает фраза, где Цанков приписывает Его Величеству следующие слова: "Я приказал министру иностранных дел принять меры, чтобы поддержать духовенство". "Какие меры?" - спрашивает Гире; в представлении Цанкова это, вероятно, содержание на наш счет всех духовных лиц, которые будут удалены болгарским правительством. Сам экзарх, стремящийся, по-видимому, договориться с правителями Кобурга, дал нам понять, что иначе он не рисковал бы стать жертвой, подобно сербскому митрополиту Михаилу, а этому мы, по крайней мере, дали помещение и содержание.
   Впрочем, приписываемые Его Величеству заявления разумны и умеренны, а начало письма, где упоминается о том, что Цанков вновь оказался в том же кабинете Аничкова дворца, где в 1876 г. он и Балабанов представлялись цесаревичу перед войной, освободившей Болгарию, производит хорошее впечатление.
   Испрашивая для Цанкова аудиенцию у государя, Гире имел в виду ободрить наших сторонников в Болгарии и ознакомить их с великодушными и возвышенными намерениями государя ради блага народа, освобожденного и призванного к жизни его благословенной памяти родителем. Но мой министр начинает разочаровываться в Цанкове и прочих, которые в конечном итоге стремятся лишь обеспечить себе за наш счет максимум материальных выгод на возможно более длительное время.
   Граф Толь приходил только затем, чтобы поговорить о скверном и вредном для его здоровья климате Копенгагена, иначе говоря, просить лучший пост в каком-нибудь другом посольстве.
   Тотчас после обеда посылаю Гречу для Северного агентства новую телеграмму из Чарджуя, министр считает возможным пропустить ее в прессу, чтобы успокоить возбужденные первой телеграммой опасения, которые, по-видимому, могут быть действительно устранены.
   Воскресенье, 5 февраля
   Поднимаюсь к министру; он говорит о посещении Валуева, который был у него вчера вечером и с восторгом рассказывал, что проект графа Толстого, утвержденный государем, несмотря на то что за него высказалось меньшинство, подвергся, согласно последнему решению Его Величества, изменению, коим упразднены мировые судьи в уездах. Гире говорит, что он мало знаком с вопросами внутреннего управления, но чувствует, что судебные учреждения требуют серьезных преобразований, и что участковые начальники проекта Толстого были бы, как ему кажется, очень хороши, если бы можно было найти людей, подобных бывшим мировым посредникам, и точно определить сферу их компетенции, установив при этом контроль над их деятельностью. Мне во всяком случае кажется, что если действительно есть потребность в реформе провинциальных судебных учреждений в менее либеральном духе, то следует ее проводить теперь, пока престиж высочайшей воли достаточно силен, для того чтобы все было принято безропотно.
   Барон Николаи и некоторые другие члены Государственного совета говорили Гирсу о своем убеждении в том, что государь твердо решил встать на сторону графа Толстого и санкционировать его проекты, хотя с этим и не согласны все остальные члены Государственного совета. Граф же Воронцов-Дашков утверждает, что, желая, насколько возможно, поддержать Толстого, Его Величество действует без всякой предвзятой мысли, стараясь по совести наилучшим образом разрешить эту проблему, и, весьма возможно, проекты министра внутренних дел подвергнутся еще многим изменениям.
   Вечером прибывает двухнедельный курьер и привозит штук двадцать донесений, которые я вношу в книгу. Лобанов не может сообщить ничего нового о трагическом событии в Мейерлинге. Протоколы произведенного по повелению императора Франца Иосифа следствия покоятся в секретном архиве императорской семьи, и никаких официальных точных сведений ожидать не приходится. Вопрос престолонаследия урегулирован в том смысле, что на престол вступит младший брат императора эрцгерцог Карл Людвиг, а затем его старший сын. Посол присылает Гирсу прекрасную фотографию г-жи Вечеры.
   Граф Шувалов вносит поправки в свое последнее письмо и признает, что охлаждение между бывшими когда-то в очень хороших отношениях эрцгерцогом Рудольфом и императором Вильгельмом II, бесспорно, не вызвало большого сожаления по поводу кончины первого. Граф констатирует полное затишье; интерес представляют только упоминаемые им симптомы сближения между берлинским и лондонским дворами. Тотчас после посещения адмирала Бересфорда, о котором говорят, что он привез от королевы Виктории письмо императору Вильгельму, газеты пустили слух о предстоящей поездке последнего в Англию.
   Парижская депеша дает довольно любопытные, хотя и не совсем новые подробности касательно наступающего кризиса. Наибольший интерес представляет, конечно, донесение нашего поверенного в делах в Гамбурге, доказывающее, что предприятие князя Бисмарка в Занзибаре и в Самоа является источником неразрешимых затруднений и значительных расходов для Германии. Хорошо знакомые с этими странами крупные гамбургские негоцианты предлагали не тратить 2 000 000, полученные с таким трудом от палат на экспедицию Виссмана, которую граф Кассини считает имеющей мало шансов на успех, а вместо этого подкупить некоторых глав племен, что гораздо лучше уладило бы все это дело. Граф Кассини сомневается также в искренности установившегося между Германией и Англией согласия, так как последняя нисколько не заинтересована в том, чтобы поддерживать колониальные предприятия великого канцлера.
   Понедельник, 6 февраля
   Министр просит меня к себе только около 11 1/2 часов. Вчера он вернулся очень поздно и не успел еще прочесть большую часть полученной корреспонденции; мы ее обсуждаем ввиду необходимости приготовить к четвергу ответы. Я выражаю некоторое опасение, как бы проявляемая нами по отношению к Германии нелюбезность, к которой, по-видимому, так склонны в высших сферах, не побудила ее в конце кондов действительно броситься в объятия Англии, особенно теперь, когда Бисмарк, кажется, уже не может больше довольствоваться Тройственным союзом.
   Мы отбираем бумаги, которые могут быть тотчас посланы государю, и, сойдя вниз, я отправляю их.
   К 4 часам приходят пить чай Влангали и Зиновьев. Говорим о проекте Толстого. Зиновьев имел случай видеть и точно списать высочайшую помету на отчете о заседании Государственного совета. Сначала Его Величество написал: "Согласен с мнением меньшинства", а затем, затребовав вновь бумагу (полагают, что это явилось следствием доклада графа Толстого), государь добавил, пометив субботой 28 января: "Желаю, чтобы земские начальники были введены немедленно. Мировых судей в уезде уничтожить, чем облегчится тяжесть податей. Дела мировых судей передать земским начальникам, окружным и волостным судам. Желаю непременно, чтобы во всем остальном проект был окончательно рассмотрен до летних вакаций". Эта помета произвела, по-видимому, ошеломляющее действие. Главной целью было устранение в наших судебных учреждениях выборного принципа и реформирование в духе консерватизма тех из них, которые функционируют в провинции. Передача части дел, входивших в компетенцию мировых судей, в руки волостных судов была бы более чем либеральной мерой. Влангали рассказывает, что ввиду непреодолимых затруднений, которые повлекло бы за собой проведение в жизнь императорских помет, компетентные в этом отношении министры собрались в Государственном совете под председательством великого князя Михаила. Говорят, что при этом министр юстиции Манассеин выступил против графа Толстого, и все присутствовавшие члены Совета, за исключением вставшего на сторону министра внутренних дел Островского, одобрили сказанное Манассеиным. Великий князь - председатель - самолично отвез государю протокол этого заседания, и на этот раз Его Величество не пошел против большинства, а вызвал к себе в четверг 2 февраля фа-фа Толстого, Манассеина и Вышнеградского и поручил им составить в духе принятых принципов новый проект, который должен быть выработан совместными усилиями.
   Таким образом, всю работу надо начинать сначала, и реформа отложена в долгий ящик; но говорят, что граф Толстой вполне удовлетворен и противники его тоже очень довольны. Ну не Соломонов ли суд?
   Победоносцев посещает Гирса; проведав о возникших для Ашинова затруднениях, он старается уверить, что совершенно ни при чем в этой злосчастной экспедиции, которой покровительствовали только покойный адмирал Шестаков и генерал Рихтер. Министр показывает Победоносцеву перлюстрацию полученной французским послом телеграммы, в которой правительство Республики предписывает ему довести до сведения российского кабинета вызываемые действиями казаков затруднения и те последствия, к которым они могут привести. Победоносцев, по-видимому, огорчен и обеспокоен.
   В комиссии из пяти наиболее компетентных в этом деле министров под председательством великого князя Михаила обсуждается вопрос о том, должны ли быть преданы суду за крушение 17 октября прошлого года бывший министр путей сообщений адмирал Посьет и его товарищ Шернваль. Кони, которому было поручено провести расследование, крайне раздражен и убежден в виновности министра путей сообщений.
   Вторник, 7 февраля
   Будучи приглашен к министру ранее обыкновенного, нахожу его озабоченным. Посещение Победоносцева произвело на него тягостное впечатление. Когда-то тот сравнивал Ашинова с Христофором Колумбом, а теперь думает только о том, как бы доказать свою непричастность к безумной авантюре этого казака, и сваливает главную ответственность на генерала Рихтера.
   Я говорю министру, что Ону рассказывал мне, утверждая, что знает из достоверного источника: этой осенью в Севастополе Ашинов был представлен государю, причем ему покровительствовал адмирал Шестаков; более чем вероятно, что этому способствовал генерал Рихтер, который все более и более старается играть главную роль при путешествиях Его Высочества. Министр рассказывает, что Победоносцев много говорил ему о Палестинском обществе и, по-видимому, ведется тоже целый ряд интриг под эгидой бедного великого князя Сергея, который много старается, но так мало понимает в делах. Его Высочество не удовлетворен назначением Максимова в Иерусалим и желает, кажется, посадить туда кого-нибудь из своих приближенных. Я спрашиваю министра, действительно ли ему необходимо нянчиться с этим злополучным Обществом, которому, мне кажется, было бы лучше предоставить возможно более независимости; у нашего Зиновьева страсть к власти, он стремится сосредоточить ее как можно больше в своих руках и вмешиваться во все. Не было ли бы в тысячу раз лучше держать консульство насколько возможно в стороне от интриг и происков Палестинского общества. Последнее, вероятно, скоро запуталось бы и наткнулось бы на непреодолимые препятствия; тогда оно первое обратилось бы к нам за помощью и покровительством, и генеральный консул в Иерусалиме мог бы действовать на законной почве.
   Никакая попытка непосредственного соглашения здесь с довольно глупым великим князем и с его смешным интриганом полковником Степановым никогда ни к чему не приведет.
   Министр того же мнения и разделяет мою мысль о том, что слишком деятельная и тяжелая опека, к которой стремится Зиновьев, портит и осложняет отношения между министерством и Палестинским обществом, действующим под председательством великого князя.
   Государь возвращает часть посланных ему вчера бумаг. Его Величество оставил у себя пересланную князем Лобановым фотографию бедной г-жи Вечеры. На депеше Коцебу от 2/14 февраля за N 10, излагающей вкратце программу внутренней и внешней политики генерала Буланже, которая была сообщена нашему поверенному в делах одним очень влиятельным бывшим бонапартистом, государь пишет: "Программа Буланже недурна, но может ли он ее исполнить". На другом донесении от того же числа за N 11, дающем отчет о больших затруднениях французского правительства, связанных с Ашиновым, который только что заявил властям Абока, что намеревается оставить за собой Сагалло, для того чтобы иметь сообщение с морем, и что российский император ему это разрешил, Его Величество делает следующую помету: "Непременно надо скорее убрать этого скота Ашинова оттуда, и мне кажется, что и духовная миссия Паисия так плохо составлена и из таких личностей, что нежелательно его слишком поддерживать; он только компрометирует нас, и стыдно будет нам за его деятельность".
   Министр собирает свои бумаги для доклада и пишет несколько слов румынскому поверенному в делах, с которым собирается строго поговорить об имевших, по-видимому, место высылках русских подданных и болгарских беженцев.
   В 12 1/2 часов у меня завтрак для Николая и Александрины Броков, Марии Шварц и Оболенского.
   Мой beau frere рассказывал мне потом, что, когда он третьего дня уезжал из дворца после бала в концертном зале, перед ним шел генерал Черевин, которого вел под руку Бенкендорф; он был так пьян, что спотыкался и через каждые две-три ступеньки рисковал упасть. Считаю, что генерал-адъютанту, начальнику охраны, любимцу Их Величеств, стыдно показываться в таком виде при разъезде с придворного бала, на котором присутствуют около 800 приглашенных и среди них дипломаты, приезжие из провинций и другие. При этом говорят, что Черевин самый умный из близко стоящих к Их Величествам лиц. Хорошенькая среда!
   По окончании завтрака я едва успеваю проводить своих дорогих гостей, как министр возвращается с доклада. Государь очень раздражен против Ашинова и почти жалеет, что последнего там хорошенько не побили; капитан Пташинский с "Нижнего Новгорода", встретивший эту банду в Порт-Саиде, доносит в морское министерство: "Ашинов играет в рулетку и сорит золотом, большинство его товарищей шатаются оборванные, пьяные по улицам и кабакам". Его Величество повелел напечатать это донесение в "Кронштадтском вестнике", дабы истина о всей этой злосчастной авантюре стала известна до того, как морской офицер, которому поручено отправиться на место, чтобы объявить Ашинову приказ подчиниться законным требованиям французского правительства, доедет до Сагалло и положит конец всей этой истории.
   Вечером занимаюсь у себя проектами писем для почты с отправляющимся в четверг курьером, но чувствую себя очень утомленным и не могу долго работать. В великобританском посольстве бал; Оболенский пьет у меня чай и уезжает около 10 часов. Мой министр с супругой тоже туда отравляются; г-жа Гире забыла надеть свои знаки ордена Св. Екатерины, за которыми, как я слышу, спешно приехали.
   Среда, 8 февраля
   Проснувшись, получаю записку от своего кузена Германа Стенбока, который просит у меня свидания, чтобы поговорить со мной, как это ему посоветовал вчера на балу Гире; отвечаю ему тотчас и приглашаю прийти около 2 часов.
   Поднявшись к министру, который, слава Богу, совсем оправился от своего нездоровья, застаю его в прекрасном настроении. Он говорит мне, что балы и выезды его нисколько не утомляют; даже г-жа Гире посещает их в этом году с некоторым удовольствием, так как Их Величества при каждой встрече бывают с ней высокомилостивы. Вчера, на балу у Мориера, государь сказал ей, что он в восторге от того, что у Николая Карловича такой здоровый вид и что веселое настроение, в котором находится все это время министр, доставляет ему удовольствие. Говорят, праздник удался вполне. Государь уехал около часу. Государыня, на которой было великолепное красное платье, отбыла с цесаревичем только после ужина. На празднике присутствовал германский посол, приглашенный со всем составом посольства.
   Государь говорил с Гирсом о донесениях, которые он успел пробежать, и высказал мнение, что программа Буланже в том виде, в каком она была сообщена нашему поверенному в делах, разумна; что, избегая испортить отношения с теперешним правительством, посольство должно стараться сообразовываться с мнениями и действиями тех, кто, вероятно, станет преемником власти. По словам министра, он ответил Его Величеству: "Мы именно в этом духе с графом Ламздорфом условились отвечать Коцебу". И действительно, это именно то, что я позволил себе предложить в качестве проекта ответного письма нашему поверенному в делах в Париже.
   Я говорю министру, что Стенбок просил у меня свидания, и Гире рассказывает, что вчера великий князь Сергей и его гофмаршал запрашивали его касательно приглашений на обед, который Его Высочество предполагает вскоре дать в честь великого герцога Гессенского, где будут присутствовать германский и английский послы с супругами; министр им сказал, что следует обратиться ко мне, так как я часто разрешал подобные вопросы, особенно в Москве во время коронации в 1883 г.
   Итак, вот чему я обязан посещением моего старого друга Стенбока.
   В 2 часа является Стенбок; он говорит мне массу прекрасных фраз и уверяет, что, когда его желание меня видеть станет слишком сильным, он, чтобы нарушить запрет и быть принятым, прибегнет к помощи моего министра. Мы решаем, что великий герцог Гессенский займет место великого князя Сергея, а рядом с ним будет супруга одного из послов и принцесса Алиса, между тем как около великой княгини Елизаветы, которая будет сидеть против него, расположатся оба посла, германский с правой стороны, и т.д.
   Какая огромная услуга в деле поддержания мира между представителями двух великих держав! Нахожу, что мой кузен имеет прекрасный вид, однако некоторая аффектированность его великого князя сказывается немного и на нем.
   Вечером, покончив со всеми проектами писем для завтрашнего курьера, делаю набросок письма к хедиву, о котором меня тоже просил великий князь Сергей через Стенбока.
   Четверг, 9 февраля
   Площадь между нашим министерством и дворцом заполнена войсками, собранными сюда с утра для назначенного в 12 часов парада. Когда министр присылает за мной, мне приходится пройти через его спальню, так как, несмотря на то что нет и 10 1/2 часов, окна остальных комнат запружены любопытными, приглашенными посмотреть парад.
   Гире, которого я нахожу вдвоем с Зиновьевым, сообщает мне, что получил уведомление от морского министра о том, что шайка Ашинова задержана после боя, что есть убитые и раненые; подробностей еще нет. Гире спрашивает меня, успеет ли он написать небольшое личное письмо князю Лобанову, прежде чем почта будет запакована к отправке, и полчаса спустя присылает мне это письмо, для того чтобы я его прочел, прежде чем заклеить и вложить в конверт с депешами. Я нахожу это письмо настолько интересным, что спешно снимаю с него копию для нашего архива. Гире предупреждает князя Лобанова, что отправляющийся в Бухарест Цанков будет проезжать через Вену, причем явится к нему и покажет письмо с отчетом о его аудиенции у государя, а затем постарается ознакомить с этим письмом возможно большее число наших сторонников и друзей среди болгар. Министр добавляет, что, возможно, Цанков будет иметь случай говорить с некоторыми австрийскими государственными деятелями, может быть, даже с самим Кальноки, что он, со своей стороны, ничего против этого не имел бы. Взгляды нашего государя на положение вещей могут быть провозглашены во всеуслышание, и если бы Австро-Венгрия убедилась наконец в том, насколько полезно было бы для нее возвратиться к нормальному порядку вещей и к поддержанию добрых и дружеских отношений с нами, она поняла бы и необходимость удаления из Болгарии князя Кобургского. Переговоры с Цанковым, действующим по указаниям нашего посла, могли бы подготовить для этого почву.
   В 12 часов приходит Шварц, и мы смотрим из окна на государя, объезжающего со своей многочисленной и блестящей свитой выстроенные войска. Жаль, что Его Величество ездит всегда на небольших спокойных лошадках и носит небольшую черную меховую шапку, - все это вместе так неэффектно, что фигура государя стушевывается и недостаточно выделяется.
   Вечером работаю над письмом для великого князя Сергея, но у меня очень грустное настроение и мне трудно сосредоточиться.
   Пятница, 10 февраля
   Придя утром к своему дорогому министру, сообщаю ему, что снял для нашего архива копию с его письма к князю Лобанову; он признает это полезным и советует мне хранить ее в секретных делах. При этом он сообщает мне, что говорил совершенно откровенно со Швейницем и Волкенштейном об аудиенции, которую имел у государя Цанков, и о тех миролюбивых, доброжелательных, но неизменных и твердых в принципиальном отношении намерениях, которые ему высказал государь, с тем чтобы он мог их передать своим соотечественникам и всем вообще. Оба посла весьма живо восприняли это конфиденциальное сообщение, и Гире сказал также австрийскому послу, что Цанков будет проездом в Вене. Швейниц выразил свое восхищение Его Величеством: "Чем больше я его вижу, тем более нахожу, что это настоящий император, твердый, чуждый всякой мелочности, идущий прямо к цели, не задерживаясь на деталях" и т.д. и т.п.
   Вчера на балу в Эрмитаже государь говорил с Гирсом об инциденте с Ашиновым, который, по его мнению, получил только то, чего заслуживал; в том же смысле государь высказался перед тем в беседе с французским послом. Государь желает, чтобы общество было осведомлено через "Правительственный вестник", а ввиду того что посылка морского офицера, который должен был ехать к Ашинову, стала ненужной, остается лишь позаботиться о возвращении на родину и его самого, и сопровождавшего его от Суэца отряда. Министр, в свою очередь, подходит к Лабуле, но не скрывает от него тягостного впечатления, произведенного бомбардировкой и пролитием крови, которых можно было бы избежать; французскому послу об этом еще ничего не было известно, и он отвечает нелепостью, уверяя, что если стороны и обменялись выстрелами, то, вероятно, это Ашинов напал на французов.
   Спустившись к себе, получаю любопытное письмо от Греча; я просил его не пропускать никаких известий об Ашинове, чтобы избежать в наших газетах шовинистических статей; теперь, ввиду только что опубликованного по высочайшему повелению в "Кронштадтском вестнике" донесения капитана Пташинского и готовящихся для "Правительственного вестника" сообщений, я прошу его присылать мне все телеграммы, которые он будет получать об Ашинове, чтобы видеть, когда и какие из них могут стать достоянием прессы. Он присылает мне одну, очень краткую, еще ничего не говорящую, но, будучи в полном неведении о том, что происходит, упоминает в своей записке о телеграмме, которая была ему послана вчера "Московскими ведомостями" через Главное управление по делам печати. Телеграмма гласит: "Образовалось новое общество с солидными денежными средствами для колонизации Абиссинии. Переселенцы отправятся в двух партиях, во главе первой - молодой врач; второй заведует крупный финансист. Общее число переселенцев около 300 человек. Отправляются весной".
   Итак, Управление по делам печати под эгидой Феоктистова и компании противодействует достижению целей, к которым стремились, опубликовывая по высочайшему повелению в "Кронштадтском вестнике" вышеупомянутое донесение.
   Греч сообщает мне также, что сэр Мориер немало нашумел по поводу оказанной ему чести. Говоря о бале в великобританском посольстве в Петербурге, "Kolnische Zeitung" замечает, что отношение России к Германии, к сожалению, продолжает быть враждебным и это может быть лишь на пользу английским интересам.
   Позднее, среди дня, Греч присылает мне массу телеграмм с подробностями поражения Ашинова и печальной славы адмирала Ольри в Сагалло. По распоряжению министра я прошу сохранить все это в цензуре, в секрете, до опубликования сообщения в "Правительственном вестнике".
   Как и все эти дни, Шварц приходит завтракать с Оболенским и со мной.
   Беседуем о вчерашнем бале. Ола говорит, что начинают так восхвалять красоту принцессы Алисы Гессенской, что он склонен думать, что дело ее помолвки с наследником-цесаревичем идет на лад. Вообще ее находят менее красивой, чем ее сестра Елизавета, но у нее более умное и более выразительное лицо, приятная и приветливая улыбка. В значительной степени англичанка, она много говорит по-английски, особенно с сестрой. Настойчивого и заметного ухаживания со стороны цесаревича нет. Многие из посвященных в придворные тайны полагают, что серьезного сближения не последует.
   Значит, старания великого князя Сергея окажутся напрасными. Стенбок уверял меня тогда, что Его Высочество очень расположен к моему министру; я передал это Гирсу, когда давал ему отчет о нашей беседе, но он этому не очень поверил. "Нет, это phiphicus, - сказал мне министр, - он теперь много интригует". После завтрака иду навестить своего бедного старого друга Геппеля. Письмо хедиву переписано и отослано Стенбоку для представления его к подписи великого князя.
   Суббота, 11 февраля
   Поднявшись к министру, застал его очень обеспокоенным и озабоченным тем, что Зиновьев не представил ему еще проект статьи для опубликования в "Правительственном вестнике" согласно повелению государя. Когда он горько сетует на неаккуратность и бездеятельность Зиновьева, дверь открывается, и последний появляется с бумагой в руках. Гире задерживает меня и просит Зиновьева читать, что тот и делает с такой нервозностью и поспешностью, что почти нет возможности за текстом следить; на просьбу же повторить то или другое место следует неизбежно "Извольте, извольте", заставляющее Гирса всякий раз терять терпение.
   Статья длинная, в начале многословная, написана стилем чиновника и слишком явно полностью оправдывает французов. Ни слова сожаления о погибших и раненых. Я позволяю себе сделать два маленьких замечания, которые Зиновьевым принимаются; вообще он собирается еще раз пересмотреть статью с редакционной точки зрения. После его ухода министр в отчаянии: он говорит, что статья, особенно начало ее, ему не нравится, что нет возможности работать с таким человеком, как Зиновьев. Я советую Гирсу пересмотреть ее, когда она будет ему представлена переписанной, и тогда ее сократить и переделать; это можно сделать лишь тогда, когда сам читаешь, а не только слушаешь слишком быстрое чтение, исключающее возможность какой-либо остановки или перерыва для обдумывания.
   На маленькой площади у Зимнего дворца опять парад. Спустившись, нахожу своего друга Шварца устроившимся у окна; присоединяюсь к нему. Видим, как в сопровождении великого герцога Гессенского и блестящей свиты приезжает государь, верхом на небольшой белой лошади, по обыкновению в довольно низкой черной меховой шапке; Его Величество так мало выделяется из общей массы, что мой провинциал Шварц принимает за государя держащегося немного в стороне великого князя Владимира, на хорошей лошади и в более элегантной белой меховой шапке генерал-адъютанта. Государыня приезжает с Миллионной и направляется к правому подъезду в своей маленькой городской, совершенно неэффектной карете, с незадрапированными козлами, с одним казаком на запятках.
   Мы с моим приятелем вспоминаем парады, на которые ходили смотреть во времена нашей молодости, элегантность и обаяние покойного государя и очаровательной императрицы Марии Александровны.
   Мой министр посылает в 4 часа государю проект статьи, не внося в него изменений; я об этом сожалею, тем более что собравшиеся у меня в 4 часа к чаю Оболенский, Влангали и Никонов говорят, что все они при беглом прочтении проекта вынесли впечатление, что редакция его неудачна. Интересная перлюстрация донесений Лабуле к Гобле. Посол сообщает своему правительству, что третьего дня, на балу, государь в разговоре с ним очень строго отзывался об Ашинове и, казалось, находил, что этот авантюрист получил только то, чего заслуживал; но в то же время Лабуле выражает опасение, что общественное мнение не столь легко с этим примирится. Он добавляет, что Гире говорил ему о предстоящем опубликовании статьи с официальными разъяснениями.
   Вся эта ашиновская история крайне любопытна. Наши горячие патриоты и не подозревают (если бы они только могли это знать), что первоначальная идея колониальных владений для России в тех местах исходит от князя Бисмарка, кошмарного железного канцлера!
   Действительно, когда в 1885 г. Турция обратилась к нам с просьбой протестовать против занятия итальянцами Массауа и заручиться содействием еще двух императорских дворов, берлинский кабинет дал нам ответ, изложенный в нижеприводимой телеграмме от 26 янв./7 февр. 1885 г. из Берлина от нашего поверенного в делах графа Муравьева:
   "Из уважения к союзу с Россией канцлер готов оказать нам содействие и поддержать протест Турции. Но он боится, что протест в этом вопросе трех империй без Франции останется безрезультатным, что было бы неприятно. Насколько ему известно, Франция не расположена протестовать, и в таком случае было бы опасно действовать без нее, потому что Франция могла бы отойти от трех империй и присоединиться к Италии и Англии. Канцлер добавляет конфиденциально, что, может быть, Франция желала бы действовать как Италия, а следовательно, не пожелала бы ее порицать. Под большим секретом Бисмарк обращает внимание на то, что в случае нарушения Италией трактата 1857 г. Россия могла бы, может быть, этим воспользоваться и занять, если Массауа уже не будет свободной, какой-либо другой пункт на Красном море близ Абиссинии".
   Когда-то подозревали князя Бисмарка в желании вовлечь нас в авантюры и поссорить с Францией. Теперь наши пресловутые патриоты возымели желание привести в исполнение его планы. Зиновьев доставляет мне несколько найденных у адмирала Шестакова после его смерти бумаг. Тут полученные этой осенью покойным морским министром письма Ашинова, Киреева и их агентов, в которых его просят оказать покровительство этому высокопатриотичному делу. Среди этих бумаг нахожу написанную рукой государя записку следующего содержания: "Я желал бы знать мнение И.А. Шестакова, который, кажется, сочувствовал Аишнову".
   Вся эта корреспонденция относится к тому же времени, что и прощение нижегородского губернатора генерала Баранова. Во время путешествия государя Баранов, напоминая о своей деятельности по находившемуся когда-то под покровительством цесаревича Добровольному флоту, писал Его Величеству 20 сентября 1888 года:
   "В то время как почти все государства одно перед другим и иногда с большими жертвами, как Италия, стремятся захватывать пункты африканского берега, горсть русских казаков заняла берег Таджурского залива, сознавая важность как географического, так в особенности стратегического значения на случай войны с Англией названного залива. Долгие беседы с атаманом Ашиновым, который неоднократно по поручению казачьего круга приезжал в Нижний Новгород, привели меня к заключению:
   1) залив в стратегическом отношении совершенно удобен и хорош;
   2) форсировка входа весьма затруднительна;
   3) посредством владения Таджурским заливом Россия входит в соприкосновение и сближение с православным населением Абиссинии;
   4) местные богатства обещают добрую будущность для сбыта наших изделий и товаров;
   5) захват берегов Таджурского залива так называемыми вольными казаками весьма радостное для нас событие, потому что не может при самом зародыше колонии вызвать недоразумения с товарищами по захватам колоний - с англичанами, итальянцами и т.д. Но заселение русскими выходцами африканского прибрежья только тогда принесет России всю массу возможной пользы, когда правительство твердо будет руководить устройством колонии и ее сношениями с соседями, а главное с Абиссинией. Только при этом условии колония получит подобающее ей государственное значение.
   Повергая изложенное на благоусмотрение, приемлю смелость присовокупить, что в случае высочайшего соизволения я с особенной радостью взял бы на себя съездить под видом отпуска в казачью колонию на захваченные берега Таджурского залива и в Абиссинию, дабы фактически на месте проверить полученные сведения и затем, если, как надо полагать, сведения окажутся верными, при некотором содействии правительства образовать Российско-Африканскую компанию. Промышленной компании этой могло бы быть представлено право иметь свои суда и гарнизон для собственной обороны. По прошествии же некоторого времени и в удобный в политическом отношении момент последовало бы высочайшее Вашего Величества распоряжение о переходе в руки правительства военной, морской и административной частей управления новым краем, при оставлении за участниками-пайщиками частей торговой и промышленной".
   Только в конце октября 1888 года, по возвращении в Петербург, государь послал этот документ министру со следующей пометой: "Я переговорю с вами об этом".
   Министр тогда же обратил внимание Его Величества на то, что предприятие генерала Баранова кажется ему очень рискованным, а рассказы Ашинова весьма сомнительными. Прежде чем что-либо начинать, надо бы по крайней мере поручить какому-нибудь обстоятельному человеку из наших моряков ознакомиться на месте с положением дел.
   Вопрос об Ашинове на этом и остановился. Что же касается духовной миссии присоединившегося позднее к авантюристу архимандрита Паисия, печатавшего в газетах воззвания о сборе пожертвований, то Гире два раза письменно указывал министру внутренних дел и обер-прокурору Св. Синода на сопряженные с нею опасности и неудобства; это было сделано сначала в августе, затем в ноябре, но записки эти остались без ответа и без последствий.
   Что мог еще сделать министр иностранных дел?
   Около 8 часов вечера государь возвращает проект статьи с надписью: "Хорошо"; министр запиской извещает меня о том, что статья посылается в редакцию "Правительственного вестника" и я могу разрешить Гречу пропустить все задержанные нами в цензуре телеграммы касательно Ашинова.
   Воскресенье, 12 февраля
   Государь возвращает телеграмму Кояндера от вчерашнего числа, где наш дипломатический агент в Египте сообщает:
   "По-моему, неотложно необходимо выслать в Суэц или "Забияку", или по меньшей мере русский пароход. Иначе может выйти крупный скандал. Египетской полиции в Суэце мало".
   Его Величество делает следующую помету: "Действительно, это было бы лучше, и в особенности нельзя выпустить Ашинова".
   Поднявшись около 11 часов к министру, застаю его в отчаянии от вышедшей в "Правительственном вестнике" статьи и очень сердитым на Зиновьева, который доставил ему ее в последний момент и не дал возможности внести в нее некоторые изменения; я признаюсь Гирсу, что был несколько удивлен тем, что он послал вчера государю статью в том виде, в каком она была представлена, и что вообще было бы лучше печатать такие вещи на день позже, но во всяком случае иметь время их предварительно хорошо просмотреть. (Я помню, как сказал в Ливадии граф Александр Адлерберг: "Верьте мне, никогда не нужно делать сегодня того, что можно сделать завтра".) Мне кажется, впрочем, что некоторые безусловные неудачи зиновь-евской редакции не имеют на этот раз большого значения; возможно, они возымеют косвенно даже спасительное следствие; так как статья производит впечатление, что мы хотим оправдать действия французов, пресса яростно на нас накинется, и вполне справедливо. Это заставит несколько призадуматься сторонников союза с Францией во что бы то ни стало!
   Иду пешком на Невский, чтобы купить конфет для г-жи Шварц. Подходя к Аничкову дворцу, слышу, как караул отвечает: "Здравия желаем, Ваше Величество". В тот же момент из-за ограды выезжают огромные четырехместные парные сани без казака на запятках; Их Величества, цесаревич и кто-то из младших детей едут в этом экипаже в манеж конюшенного ведомства на открытие выставки рыбоводства, во главе которой стоит великий князь Сергей. На всем пути толпа встречает их криками "ура!". Меня поражает выражение доброты и чувства удовлетворенности, которыми дышит лицо государя, с улыбкой раскланивающегося на все стороны.
   Понедельник, 13 февраля
   Мой министр все еще в отчаянии: он говорит, что ему почти стыдно ехать в Государственный совет, где его будут расспрашивать по поводу этой неприятной статьи в "Правительственном вестнике".
   К чаю в 4 часа у меня собираются Влангали, Зиновьев, Никонов. Говорим о происшествии с Ашиновым и о том, что могло создать возможность подобной авантюры. Никонов говорит, это обусловливается тем, что у нас есть ведомства, но нет правительства, - довольно хорошо сказано. Победоносцев опять посещает моего министра, продолжая утверждать, что не имел никакого отношения к предприятиям не только Ашинова, но и отца Паисия. Он уверяет, что указал государю на покойного Шестакова и особенно на генерала Рихтера как на виновников всего происшедшего; государь якобы этого не отрицал. Между тем Рихтер, с которым Гире имел случай беседовать на этих днях, утверждает, что в Севастополе он только докладывал государю об Ашинове; Его Величество не принял Ашинова, а приказал только принять иконы и проч., поднести которые этот казак просил разрешения.
   Вторник, 14 февраля
   Поднявшись около 10 1/2 часов к своему дорогому министру, нахожу его несколько успокоившимся по поводу результатов опубликования злополучной статьи в "Правительственном вестнике". Он в восторге от вчерашнего обеда у великого князя Сергея. Гости были размещены как было условлено, и все остались довольны. Гире говорит, что при этом дворе все организовано безупречно, и очень хвалит Германа Стенбока. Приношу министру расшифрованные телеграммы; он тотчас же мне сообщает: ознакомившись с результатами произведенного под руководством Кони расследования, комитет единогласно признал, что бедный адмирал Посьет должен быть предан суду.
   Оболенский как всегда появляется к завтраку; я чувствую себя немного обиженным тем, как он меня встретил, когда, выйдя сегодня утром от министра, я принес ему несколько спешных бумаг, он не сказал мне ни слова, пока распределял работу по отчету между некоторыми секретарями канцелярии. Надо признать, что иногда он держится далеко не по-дружески.
   После завтрака не выхожу, боясь пропустить приезд министра, который вернется в 2 1/2 часа и будет очень спешить с г-жой Гире в Мраморный дворец, где великие князья устраивают спектакль в присутствии Их Величеств. Министр успевает только передать мне несколько неотложных бумаг и говорит, что вообще доволен своим докладом; последний был сокращен из-за приезда великого князя Михаила, который приказал доложить, что он по важному делу. Гире предполагает, что речь шла о решении по делу Посьета.
   В 4 часа пьет чай один Зиновьев, потому что Влангали тоже в Мраморном дворце.
   Захожу на минутку к Геппелю. Обедаю один и вечером занимаюсь у себя. Высказываюсь горячо против Черевина, которого не привлекают к ответу, в то время как достойный уважения Посьет предан суду.
   Среда, 15 февраля
   Около 11 часов прихожу к министру, который сообщает мне более подробно о вчерашнем докладе. Он имел случай сказать государю, что Победоносцев приезжал уверять его в том, что не имеет никакого отношения к предприятию Ашинова - Паисия. Его Величество, по-видимому, в этом не уверен. Гире обратил также внимание государя на то, что напечатанная по высочайшему повелению в "Кронштадтском вестнике" статья не перепечатана ни одной из других газет и только "Гражданин" упомянул о ней. Государь говорит: "Да, это клика". Кажется, на этот раз государь серьезно рассердился. Гире говорит мне по секрету, что министр финансов Вышнеградский приезжал просить его противодействовать распространяемым прессой слухам о воинственных передвижениях Абдурахмана; для того чтобы облегчить предстоящую в Берлине важную операцию с нашими ценными бумагами, следует избегать всего, что могло бы вызвать тревогу. Германские банкиры Ротшильд, Блейхредер и другие, обеспокоенные и недовольные успехом займа, проведенного во Франции для весенней конверсии, очень настойчиво предлагали новый германский заем на еще гораздо более выгодных условиях.
   Вышнеградский спрашивал Гирса, насколько такая операция явилась бы своевременной с точки зрения политической, и мой министр ему заявил, что не может ничего возразить против нее, но, по его мнению, система, которая дала бы нам возможность обращаться по нашему выбору к берлинской или к парижской бирже, была бы самой мудрой и самой выгодной. Тогда министр финансов просил позволения сослаться на это мнение во время своего доклада государю, и теперь сделка в Берлине совершена при наилучших условиях, остается ее только легально оформить; ввиду этого так важно устранить любые опасения по поводу возможности нарушения мира.
   Вчерашний спектакль в Мраморном дворце произвел на Гирса приятное впечатление. Присутствовавший там Посьет, видимо, не подозревает о грозящем ему суде. Около 2 часов министр предполагает отправиться с г-жой Гире на спектакль, который состоится в присутствии Их Величеств и двора у гра

Другие авторы
  • Костомаров Николай Иванович
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Ярцев Алексей Алексеевич
  • Горохов Прохор Григорьевич
  • Шепелевич Лев Юлианович
  • Мертваго Дмитрий Борисович
  • Пыпин Александр Николаевич
  • Анненская Александра Никитична
  • Михайлов Михаил Ларионович
  • Марченко О. В.
  • Другие произведения
  • Успенский Глеб Иванович - В. Друзин, Н. Соколов. Г. И. Успенский
  • Бакст Леон Николаевич - Выставка в редакции "Аполлона"
  • Сологуб Федор - Виктор Гюго. "Порой, когда все спит, я с радостной душою..."
  • Ватсон Эрнест Карлович - Э. К. Ватсон: биографическая справка
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Три перышка
  • Волков Федор Григорьевич - Ты проходишь мимо кельи, дорогая...
  • Аксаков Константин Сергеевич - Об основных началах русской истории
  • Хвощинская Надежда Дмитриевна - Биографическая справка
  • Тургенев Иван Сергеевич - (Воспоминания о H. В. Станкевиче)
  • Самарин Юрий Федорович - По поводу сочинений Макса Мюллера по истории религий
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 440 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа