Главная » Книги

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936), Страница 2

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

у даже волос причесать, не говоря уже о том, что это тяжело. Теперь горит воспаленное правое бедро, и я уже чувствую, что двинуть его в сторону не могу.
   Определенно оно зафиксируется в скором времени. Итак, я теряю подвижность всех суставов, которые еще недавно подчинялись. Полное окостенение.
   Ты ясно знаешь, к чему это ведет. И я тоже знаю. Слежу и вижу, как по частям расхищается болезнью моя последняя надежда как-нибудь двигаться. Ничего не сделаешь! Что можно поставить против этого упорного процесса, который так быстро идет в гору? Позвонок болит не только в поясе, но и в спине, на шестом позвонке. Итак, можно думать - или еще один позвонок или два поражены, или в спине не t. b. с, а тот же процесс, что и в суставах.
   Ночью обливаюсь потом. В силу необходимости лежу всю ночь только на правом боку, а это тяжело. А на спине и левом воспаленном бедре не могу. Днем весь день на спине. Ходить я не могу совсем, лежу целые сутки. Вот тебе набросок общего состояния. Невеселый. Я писал Михаилу Ивановичу. Но он не ответил - жаль. Ну, что же, так и быть. Я вообще терпеть не могу медиков. Теперь органически не переношу. И если бы я писал тебе как медику, а не как милой, славной девушке, то тебе пришлось бы выслушать довольно невеселые вещи. Галочка, у меня порой бывают довольно большие боли, но я их переношу все так же втихомолку, никому не говоря, не жалуясь. Как-то замертвело чувство. Стал суровым, и грусть у меня, к сожалению, частый гость.
   Галочка! Ты пишешь о бодрости и воле. Малыш мой хороший! Бодрость и воля. Последнее у меня есть, но первого нет. Оно вытравилось чисто физическими страданиями. Если бы сумма этой физической боли была меньше, я бы "отошел" немного, а то иногда приходится крепко сжимать зубы, чтобы не завыть по-волчьи, протяжно, злобно.
   Как ты узнала про Пуринь?
   Тебе, наверное, сказал Новиков? Другой раз напишу. Во всяком случае, это неразвернутая страница в моей так рано сломленной жизни. Если ты найдешь среди работы свободную минутку, то будешь хоть изредка писать мне.
   Спасибо Михаилу Ивановичу, за молчание не говорю... Фаине Евсеевне привет, также твоей маме, сестре. Я знаю, что ты славная чудачка. Нас тем более связывает одно твое выступление, за которое жму тебе руку, моя хорошая Галочка, "старушка".

Н. Островский (Коля).

   18/VII-26 г.
  

7

А. П. ДАВЫДОВОЙ

  

22 октября 1926 года, Новороссийск.

Милая Галочка!

   Вчера получил из Москвы твое письмо. Я, когда был в Харькове, скучал убийственно, и если бы я знал твой адрес, то, безусловно, привалился бы к тебе и надоел бы тебе до смерти.
   Но, к сожалению, ни черта не получилось.
   А проклятый институт, то я каждый раз, когда еду с Новиковым около него, отворачиваюсь,- так он мне опостылел.
   Угробил я два года своей жизни ни за грош. А я тебя так хотел видеть. Но и[нститу]т был заколочен, и ты писала, что весь август будешь в Люботине. Получилось черт-те что. Я имел [намерение] заехать к Фаине Евсеевне, но так получилось, что не смог, и вообще то время, что я пробыл в Харькове, прошло как-то серо и нудно.
   В Москве же я отдохнул в первый раз за всю свою жизнь. Был в кругу ребят-друзей, набросился на книги и все новинки; жаль только, что было это коротко - всего 21 день. Почему я опять в Новороссийске? У меня буза, как знаешь, общая, и вот врачи погнали на юг жить. Здесь год - минимум, а то в Москве, если бы остался, то у меня открылся бы процесс в легких.
   Здесь тепло - солнце, хорошие дни и не слышно осени.
   Иногда набежит ветер, холодный норд-ост. Здесь буду до апреля, а потом курорт Анапа, отсюда 40 верст. Там и проживу на берегу моря до осени, а там будет видно, куда ветер подует. Если вернутся силы хоть немного, буду работать. А если нет, то надо будет подумать, что дальше. У меня, Галочка, одна печаль - это позвоночник. Он разболелся вдрызг, и все остальное кажется мелочным по сравнению с ним. Задыхаюсь по ночам буквально. На спине не могу лежать из-за рук и ног, а на боку страшно больно. Сам поворачиваться не могу никак, меня поворачивают. Ходить почти не могу. 10 шагов в день и то с большим трудом. Спондилит настоящий, только еще не ясно, какой.
   Ты напиши, Галочка, есть Михаил Иванович в и[нститу]те или нет. Я думаю написать ему про все и спросить, не сделать ли мне корсет, поскольку встал вопрос о спине. Ты увидишься с Фаиной Евсеевной, поговори с ней, как она смотрит насчет корсета. Будет ли от него толк?
   Как видишь, дела липовые. Из физической лихорадки никак нет сил выбраться, все идет полоса упадка, а не возрождения.
   Много нужно воли, чтобы не сорваться раньше срока. Бывают и невеселые дни, когда все кажется темным, но в основном контроль есть. Слишком тянет жизнь с ее борьбой и стройкой, чтобы пустить себя в расход. Живешь вечно новой надеждой, что хоть как-нибудь буду работать. Жизнь пока бьет, и ей сдачи дать - нет сил.
   Но поставим еще одну ставку - будущее лето и море,- если возьмет, то хорошо.
   Напиши про наших общих знакомых, где они? Что, ин[ститу]т еще не работает? Что ты без работы? Привет маме и сестре и Фаине Евсеевне. Буду писать больше. Сейчас физически нехорошо, потому пишу плохо и мало. Жму руку, Галочка.

Н. Островский (Коля).

   Адрес: Новороссийск-порт. Шоссейная ул. No 27.
   22/Х-26 г.
  

8

А. И. и Е. А. ОСТРОВСКИМ

  

24 октября 1926 года, Новороссийск.

Дорогие батьку и Катуся!

   Получил я документы впору. Спасибо. Все сделали, что мне надо было. Живу здесь помаленечку. Подушки и шинели не надо. Шинель загони, мама, если за нее что дадут, и купи, что тебе нужно. Она мне не нужна. Я немного захворал. Болит позвоночник больше, чем ноги. Лежу в кровати. Лежу целый день и читаю. Здоровье, просто сказать, поганое, никак не исправляется. Жду лета. А там поеду к морю, в Анапу. Я долго не писал вам - простите. Но не о чем писать. А о своих болячках писать неохота. Надоели они мне до смерти. А хорошего ни черта нет. Все идет день за днем одинаково. Дорогой батьку, как-то ты там живешь? Напиши пару слов. Привет вам. Всего наилучшего, дорогие.

Ваш Коля.

   Новороссийск, 24 октября 1926 г.
  

9

Д. А. ОСТРОВСКОМУ

  

2 ноября 1926 года, Новороссийск.

Дорогой Митя!

   Сегодня получил твое письмо. Отвечаю сейчас же. Дорогой братушка, ты напрасно беспокоишься за меня. У меня, правда, дела дрянь - болен я здорово и все прочее, но это тебе давно известно, и что я не загнусь еще пока до лета, это тоже факт. Что же, ни черта не попишешь - приходится лежать, такая вышла марка.
   Ты, дорогой, знай, что тебе-то я безусловно все пишу, как есть. Будет что-нибудь худое со мной, напишу, не скрою, потому что кому же, как не тебе, все знать, моему родному братишке? Больная моя головушка замоталась по лазаретам. Но я креплюсь, не падаю духом, как сам знаешь, не волыню, а держусь, сколько могу. Правда, тяжело иногда бывает... Ты, безусловно, не приезжай. Если бы уже дело край, ну тогда так. А то все спокойно. Чай, не один день болен, выдержу и этот период до лета, а там увидим. Ничего страшного у меня нет. Буза!
   Здесь тепло, солнышко, а у вас осень, наверное, настоящая. Так ты уже работаешь? Где и кем? Слесарем или кондуктором? Как там наши старики и все? Пиши о всех своих делах и прочем, а я бы написал о делах, да их нет. Сядешь писать, да и не знаешь, о чем. День похож на день...
   Пока всего наилучшего.

Твой брат Коля.

   Новороссийск, 2 ноября 1926 г.
  

10

Д. П. ХОРУЖЕНКО

  

1926 год, Новороссийск.

Тов[арищ] Хоруженко!

   Тебе, наверно, писал В. Панченко о[бо] мне. Я прошу тебя зайти ко мне, мы познакомимся и поговорим.
   Я всегда свободен, приходи. Я здесь "чужой", знакомых в организации товарищей нет. Главное книги - о них я и хочу говорить.

С комприветом Н. Островский.

  

11

А. П. ДАВЫДОВОЙ

  

7 января 1927 года, Новороссийск.

Милая Галочка.

   Только что получил твое письмо. Я уже не помню, посылал ли я тебе еще письмо последние дни. Но опять пишу. Надо сказать, что, как только у меня дни становятся темнее, я ищу разрядки и пишу тем немногим, у меня оставшимся, кто так или иначе сможет связать меня с внешним миром, от которого я так аккуратно отрезан. Я пишу ответ на некоторые твои вопросы.
   Друзей у меня нет. То есть таких друзей, как мы понимаем. Правда, меня окружают люди, относятся ко мне очень хорошо - это семья, типично обывательская. И с ними в процессе общения живу хорошо, но не могу получить от них того, что могут дать люди моей семьи. Одно, что тяготит, это то, что я оторван от своих ребят-коммунистов. Уже сколько месяцев я в глаза не видел никого из своих, не узнал о живой строящейся жизни, о делающей свое дело партии, а должен жить и кружиться (если вообще можно кружиться и жить на кровати) в кругу, который моим внутренним запросам ничего не может дать в силу известных причин.
   Ты знаешь и, надеюсь, искренне веришь в то, что партия для меня является почти всем, что мне тяжело вот такое состояние, что я не могу, как даже в Харькове, быть ближе к ее жизни. Какая-то пустота вырисовывается, незаметно ощущается какое-то новое ощущение, которое можно назвать прозябанием, потому что дни пусты иногда настолько, что выскакивают разные анемично-бледные мыслишки и решения. Тебе яснее, чем кому бы то ни было ясно, что если человек не животное, узколобое, шкурное, тупое, как бывает, жадно цепляющееся за самый факт существования, исключительно желая сохранить жизнь для продолжения такого же существования, и не видящее всю четкость фактов, то иногда бывают очень и очень невеселые вещи.
   Мне бы гораздо легче было бы пережить настоящее положение несколько лет тому назад. Я бы его принял, как большинство. Но теперь не то. Ничего позорного нет в том, что бывают минуты реакции. Ведь я уже три года веду борьбу за жизнь и каждый раз бит,- сползаю назад. Если бы в основу моего существа не был заложен так прочно закон борьбы до последней возможности, то я давно бы себя расстрелял, потому что так существовать можно, лишь принимая это, как период самой отчаянной борьбы...
   Вспомни, что нас сдружило с тобой. Это первые дни, когда я попал в и[нститу]т. Я их не забываю. Тогда я был, как волчонок, пойманный и запертый в клетку, сейчас - как замотанный, уходящий из жизни.
   Только мы, такие, как я, так безумно любящие жизнь, ту борьбу, ту работу по постройке нового, много лучшего мира, только мы, прозревшие и увидевшие жизнь всю, как она есть, не можем уйти, пока не останется хоть один шанс. Все покажет лето этого года.
   Лично не надеюсь, что сдвинусь вперед, но посмотрим. Я не все написал. В другом письме кончу. Сейчас устал... В твоих письмах ты такая нежная, Галочка. Хотя мы двух мирков, но что-то частично роднит. Старушка моя, хрупкая, маленькая, жму твою лапку.
   Конечно, будешь писать, потому что у меня сейчас дни темнее, чем обычно.

Н. Островский.

   Новороссийск, 7/I 1927 г.
  

12

М. А. ПАНЧЕНКО

  

6 августа, 1927 года. Горячий ключ.

Шлю свой привет, Мария!

   У тебя, наверно, сложилось мнение о том, что я, уехав из Н[овороссийс]ка, забыл про все и всех, т. к. не пишу.
   Есть одно, что отбивает все попытки взяться за перо,- это рука, волынящая от ванн. Это не просто отговорка, а "хвакт". Точка. Знаю, что Виктор уехал в Лен[инград]. Очень интересно, как у него сложится дело с вузом. Ты, наверное, знаешь от наших "девчат" все, что есть здесь у нас, про все текущие мелочи. Теперь едет Люба. Остаемся со старухой одинокими. Впереди переезд Ключ - Краснодар, несущий за собой большие трудности, но пока еще стучит сердце, значит жизнь есть, а там увидим повороты дальнейшие.
   Мало пишу, трудно.
   У тебя впереди тоже борьба, собирай силы, т. к. без резерва тяжело бороться - уйдет много сил.
   Я принимаю еще 6-7 ванн, и конец, там отдохну - и в путь.

Жму руку.

Н. Островский.

   Привет Г. Л.
  
   Горячий ключ, 6-го августа.
  

13

П. Н. НОВИКОВУ

  

22 октября 1927 года, Новороссийск.

Дорогой Петр!

   Неровная у нас переписка - что поделаешь. Покаянных писем не пишу, знаю сам хорошо - поругаешься и остынешь, "что, дескать, с неорганизованным элементом сделаешь!" У меня новостей таких особых нет. Лежу все. Вот, язви его в душу, никак не встану на ноги. Много волнений было по разным мелочам, не знал, где жить буду зиму. Теперь ясно - остаюсь здесь. Собираюсь писать "историческо-лирическо-героическую повесть", а если отбросить шутку, то всерьез хочу писать, не знаю, что только будет. Буквально день и ночь читаю. Уйму книг имею, связался с громадной библиотекой и читаю запоем и научное, и вперемежку для разрядки мозга беллетристику. Все новые книги. Хорошо! Без этого застрелил бы себя, как собаку безногую. Хотя и так и иначе, но придется же в конце концов поставить себя к стенке, как элемент в жизни паразитический. Это, несмотря на шутливую форму, говорю всерьез. Не пиши мне никаких философий поэтому - скучно слушать умные речи. Что ты делаешь, дружище, чем заполняешь свои дни? Чем, скажи? Факт тот, что ты до сих пор бродяжишь около берегов сторонкою. Ведь подумай, Петя, если бы у меня было твое тело, то я уже десять раз пробежал СССР взад и вперед. Я не поп - не читаю акафист,- но ведь уже шебаршит кругом, придется снова влазить на коняку. Петро, хоть и резаный, так лезь сейчас, чтобы потом сиротой не быть. Если бы я остался в Харькове и работал, то было бы иначе - жаль. Что ты знаешь о гуляйпольском Петрухе нашем? Вот еще лесной зверь. Я прошу, если переписываешься, напиши, что я еще не сдох. Посылаю письмо о Сизове.
   Жму твою лапу, дорогой. Приветствую Фрола и Анну.

Твой Коля Островский.

   Потом... Если у тебя кризис с деньгами, напиши, я пришлю часть своего долга. Не ломайся, дружок. Открытку бросил в ящик, когда получил.
   22 октября 1927 г.
  

14

П. Н. НОВИКОВУ

  

23 декабря 1927 года, Новороссийск.

Средне-уважаемый тов[арищ] Петруша!

   Конечно, соглашаюсь с твоим заявлением, что надо бросить отписываться открыточками, а сделать жизнеописание по существу. Итак. Жив, но не здоров. Физическое состояние выше среднего, т. е. в данных условиях хорошее. Это основное. Потом. После курорта, т. е. серных ванн, начинает медленно, но верно спадать опухоль в колене. Беда - очень мало (смертельно мало) ем. Установили приемную радиостанцию (средней мощности приемник системы В. В., одноламповый, при батареях одна в 40 вольт малого ампеража - другая 4 ¥ вольт большого ампеража). Прекрасно слышу Москву, Харьков, Ростов, Тифлис (ходи на мой лавка кишмиш кушать), Лен[ин]град, Варшаву, Прагу, Берлин и т. д. и т. п. Вполне удовлетворен, хотя эта затея стоит без малого 100 рублей. Но мне без радио нет смысла жить - понимаешь... Я подам в ОК ВКП(б) заявление на предмет поступления в Свердловский заочный комвуз, буду... [неразборчивое слово.- Ред.] учиться, а работы посылать в Москву, для проверки, довольно глухаря глушить... Ты вспоминаешь, Петя, гимнастические NoNo, какие выделывал я на поперечинах над кроватью в 21 палате, когда явился туда в 1924 году, а вышел оттуда ползком...

Коля.

   23 декабря 1927 г.
  

15

П. Н. НОВИКОВУ

  

17 февраля 1928 года, Новороссийск.

Дорогой (приблиз[ительно] тысяч 10) Петя!

   Ты, наверное, с облегчением думал, что я тебя забыл, но нет, голубчик... Я уже не помню, кто кому должен, т. е. кто писал первый, но, боясь твоего очередного разноса, спешу опередить твои нотации... Напиши, что слышно в унылом старике Харькове. Что ни говори, а Украина меня тянет, долго я просиживаю над аппаратом, слушая Харьков, "рiднесеньку мову"... У вас, наверное, снег кругом, а здесь ни снежинки. Я, Петрушка, стал радиобольной, помешался на радиотехнике, есть у меня приемник средней мощности, но я уже замотался приобретать усилитель 2-х ламповый, эта машина даст возможность слушать все, а то все-таки неудовлетворен человек малым... Кроме этого, я занимаюсь продуктивной работой: много читаю и учусь заочно в Свердловском Коммун[истическом] университете. Кроме этого, есть подруга, славная чудачка, так что я еще не так темно живу, как другие страдальцы, хотя безумно хочется встать и двигаться. Если бы не наличие выше перечисленных фактов, то я бы уже давно себя расстрелял. Но я слабо связан с товарищами. Ты мне больше пиши, Петушок, хотя тебе от моих писем мало радости (зато заботы и довольно надоедливых поручений и т. д. вдоволь). Но считай это нагрузкой по Собесу, вроде принуд-добровольной обществ[енной] работы. Пиши, удастся ли нам встретиться летом?
   Жму твою лапу.

Твой Коля Островский.

   17.2.1928 г.
  

16

П. Н. НОВИКОВУ

  

5 мая 1928 года, Новороссийск.

Коханый Петрусь!

   Неисправимый я лентяй, убей меня небесная мортира, нет оправдания; думал, думал, чем бы оправдаться, не надумал, и пришлось признаться натурой, глаз уже давно выздоровел, но я не писал. Точка. Погода отвратительная, дождь, холодно, ну и юг! Здоровье по-старому. Насчет лета у меня след[ующие] перспективы. ОК дает место - санкойку, но на какой курорт, не знаю пока. Возможно, в Мацесте. Напишу, ей-богу напишу, поверь моей бессовестности, сообщу. Ходить все же не могу. Радио работает, аккумуляторы хороши. Но для 100% не хватает одного, но это не обязательно. Так что ты не думай, что без него не обойдется, ведь ты разводишь эксплуататоров в моем лице, я. как по заведенному обычаю, обращаюсь к тебе, как в Госбанк (но фиктивных на отдачу) векселях {Так в оригинале. (Ред.)}. Ну, довольно. Ты напишешь все-таки, в какую сторону ты направишься летом,- авось встретимся. Проклятый глаз болел более полутора месяцев, и это время у меня прошло вдоску, ни одной книги не прочел, ни одной работы не сделал, отстал в Комвузе на l ¥ месяца. Теперь нужно было бы нагонять, а врач угрожает вторым воспалением, если буду утомлять глаз. Все. Органы моего тела саботируют злостно, категорически отказываются исполнять свои обязанности, несмотря на кровавый террор с моей стороны. Нет, чего и говорить, что я добросовестно собирался написать Фролу, которого уважаю, но не знаю, почему писать иногда смертельно не хочется. Не знаешь ли, в институте - Пушкинская 72 - еще работает Давыдова, Пальмель и др., или нет. Петя, почему бы тебе не поставить детекторного радиоприемника в комнате? Все стоит руб. 20, и слушал бы себе на славу всякую всячину. Конечно, только Харьков, но и это добро. Ты, наверно, читал в "Правде", что ЦК ВКП(б) постановил произвести чистку Черноморской (Новороссийской) организации партии? Напакостившие коты поджимают хвосты, честная братва весело смеется.

Жму руку. Твой Коля.

   5 мая 1928 г.
  

17

СЕМЬЕ

  

20 июня 1928 года, Мацеста.

Дорогие мои друзья!

   Сообщаю телеграфным языком все новости.
   1. Принял первую ванну (пять минут). Роскошная штука! Это не ключевая! Для тяжелобольных громадная ванная комната. Кресла, носилки заносят в ванну - простор и удобство.
   Санаторий на горе, кругом лес, пальмы, цветы. Красиво, покарай меня господь! Ванные в 200 шагах внизу. Возят на линейке с горы вниз. Но какие спецы санитары! Ни толчка, ни удара! Среди нянь и санитаров есть уже друзья. Сестры молодые и "Правду" будут читать и все прочее. Под "прочим" не подумайте ничего подозрительного.
   Дальше - смотрели врачи. Мацеста должна помочь. Договорились обо всем. Через пять дней в ванне будут делать массаж, выносить под пальмы днем в специальных креслах. Пропущенные дни продлят. Сделают постановление о том, что необходимо 1¥-2 месяца лечения, а не месяц... Уже сидит в обед контроль - сестра - и подгоняет кушать. Сразу увидели, что не ем, а ем в три раза больше, чем у вас, с дорожной голодухи. Кормят пять раз в день на убой - о несчастье мое!
   Дали соседа, прекрасного товарища, члена президиума Московской КК, старого большевика, есть о чем поговорить.
   Ну, нет ни одной неудачи! Сплю хорошо. Ночью мертвая тишина, целый день открыты окна. Вот где я отдохну. Милая Катуня, жаль, что ты не здесь, тут еще красивее Сухума. Я как вспомню твои страдания, мне становится тяжело, милая моя сестренка, хорошая моя.

Коля.

   20 июня 1928 г.
  

18

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

1 августа 1928 года, Мацеста.

Милая Шура!

   Один день только, как тебя нет.
   Только один день.
   Послезавтра я передвинусь в город, но дни у меня пустые, какие-то безразличные.
   Плохо привыкать к людям, еще хуже давать расти дружбе, товариществу таким бродягам, как я, т. к. всегда тяжело, когда этих друзей уводит. Точка.
   Я много буду писать. Все буду писать тебе, уж не сетуй на их бандитский тон.
   Сидит около меня Паньков - говорит,- а я думаю: где ты едешь и что думаешь.
   Братишка милый, Шура,- так немного тебя знаю, а такой родной оказалась. Точка.
   Жди большого письма обо всем.

Н. Островский.

   1-го августа.
  

19

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

5 августа 1928 года, Сочи.

Шлю привет тебе, тов. Шура!

   Это письмо я пишу лично. Давай условимся о след[ующем]. Мне, ты знаешь, трудно читать письма. Следовательно, обыкновенные письма мне читает Рая. Если в нашей переписке будут от тебя письма ко мне лично, где могут быть те или иные партновости и сообщения, вообще нежелательные разглашению и которые я должен читать сам (ведь вполне возможно, что не обязательно Рае знать), то такое письмо ты пометишь припиской "лично", их я буду читать сам.
   Так же и отвечать; ведь ты понимаешь, милая Шура, что ясно как день, что если бы я свои мысли и решения должен был тебе передавать через чужую руку, то я тебе ничего не писал бы, ни ты, ни я не могли бы ни о чем написать, если не своя рука, а кто-то третий слушает и пишет, правда ведь?
   Потом не пиши ты заголовков "тов. Островск[ий]", ведь я тебя зову более проще и дружнее "тов. Шура". Это пустяки, конечно, но пиши мягче хотя бы. Точка.
   Твое письмо из Москвы получил. Принимаю к сведению все твои шаги по собесовскому вопросу, я только думаю о ножках "китайского фасона", им-то меньше всего надо отвечать за все, но вот тебе ездить опять из Ленинграда в Москву не так удобно. В конце концов я взялся на учет в местной страхкассе, и вчера был врач, делал обследование здоровья и переосвидетельствование и сделал заключение, что и сейчас у меня потеря трудоспособности на 100%, и поставил 1-ю категорию инвалидности (это высшая, требующая посторонней помощи). Теперь буду говорить с работниками страхкассы о размере пенсии. По предварительным разговорам с врачом - это большая канитель, чуть ли не до Главсоцстраха надо волокитить и т. д. и т. п., дескать, прошли сроки обжалования, почему ранее не заявили и т. д. В общем, я скоро выясню всю волокитческую лестницу, которую надо будет пройти, и начну ее проходить, а пока я постараюсь получить хоть 35-50 для текущей жизни. Здесь, Шурочка, все еще старый советский аппарат, пока не обновлен, все мертвячина, чувствуют, что не сегодня-завтра погонят [их] в шею, и работают спустя рукава. Вольмер все время в отъезде, то тут, то там. Взялся на учет райкома, пока не прикрепляли к ячейке, так как я первое время буду отдыхать, да и глаза не дают работать, квартира малюсенькая, но много окон и света, готовит Рая на дворе. Хозяин рабочий - плотник, хороший молодой парень, в общем ничего, рядом станция, рядом врач живет, страхкасса, так что не помрем; лучше всего то, что здоровье поправляется, уже могу сидеть без чужой помощи на кровати, скоро думаю лежать на боку, мне верится, что еще, возможно, я в этом году встану на костыли; когда я уехал из Мацесты, стал больше кушать и крепко спать по 12 часов в сутки, не просыпаясь по сто раз, как на курорте. Вообще же в отношении здоровья плюс, остальное все не так важно. Рае в каждое воскресенье даю "выходной день", буду заставлять идти на пляж загорать, все равно я могу пробыть долго без нее. Надо открыто сказать тебе, Шурочка, что Рае скучно по Новороссийску, по друзьям (дружкам) и т. д.
   Здесь еще друзей нет. С ячейкой не обзнакомилась, читаем вместе газеты. Между прочим, Рая рассказывает, что и на курорте частично и здесь штампованная обывательщина выпячивает глаза на нее, никак не понимая, что мы муж и жена...
   Тов. Шура, я вполне верю, что ты часть своего отдыха отдаешь на письма ко мне, где будешь писать о работе, жизни и всех новостях своих, это будет связь с внешним миром и большой моральной поддержкой.
   Кто знает, ведь если хвороба меня не загонит вдоску, может случиться, встретимся еще в другой обстановке борьбы и работы в нашей родной партии. Ведь только этим я и живу, одинокий беспризорник.
   Жду от тебя вестей.

Н. Островский.

   8-го августа 1928 г.
  

20

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

20 августа 1928 года, Сочи.

   Милый дружок тов. Шура!
   Пишу тебе все те маленькие новости, которые у меня есть. Не удивляйся неразборчивости и неправильно написанным словам, т. к. я совершенно не вижу, что пишу. Позавчера получил выписку из протокола лечкома ЦК ВКЩб)...
   Вчера был Чернокозов с жинкой. Уехали. Поправился и немного ходит без костылей...
   Раечка 25 авг[уста] пойдет на райконференцию "Нарпит", ее уже начинают втягивать в общественную работку.
   Начинает ходить на пляж загорать, настроение у нее выравнивается...
   Связи с товарищами не имею.
   Здоровье по крупинкам улучшается. Сижу по 2-3 часа на кровати, скоро Рая вытянет на стуле на балкончик во двор. Одно дрянь - это глаза,- не вижу писать, читать ни черта. Правый не видит на 98%, а левый смотрит на 15%.
   Я страшно не люблю никому писать о своих болезнях, но эту краткую информацию я даю тебе для сведения.
   Теперь надо немного поскундеть.
   После твоего и Чернокозова отъездов я еще больше "осиротел", у меня немного понизилось общее моральное состояние. Это, конечно, временная хандра. Я уже давно давал себе слово не заводить в настоящем положении друзей, т. к. я их всегда теряю (т. е. не теряю морально, а территориально), и всегда за их отъезд отвечает мое сердечко (один врач натрепался мне, что у меня порок сердца и катар верхушек легких).
   Врет он или не врет, это меня мало тревожит - пусть хоть 33 порока (только не социальных пороков, а сердечных), лишь бы ходили ноги, а пороки подождут. Ну вот так я, значит, иногда навожу, когда подумаю о себе, о Чернокозове, но это буза.
   Я получил все твои письма и надеюсь, что даже тогда, когда работа тебя затянет по горло, ты все же меня не забудешь.
   Я растерял понемногу всех друзей прошлых лет, и те две дружбы новые - ты и "отец" - я не хочу и не смогу потерять, т. к. мне ваши письмеца помогут чувствовать живых людей и пульс работы моей партии.
   Здесь, безусловно, после такого разгрома общественная жизнь еще не развернулась, организация еще не оправилась от чистки - притока новых сил пока нет - это момент, когда 50% орг[анизации] за бортом; если бы у меня хоть чуточку было сил двигаться и глаза, я бы что-нибудь делал. То, что я слепну,- это факт. Но, конечно, живого человека пока нет. Передай мой привет сынишке и скажи, что и его буду ждать с тобой летом будущего года вместе, и скажи ему, что я и его и его маму тоже люблю.
   Жму Ваши руки большую и маленькую.

Островский.

   Привет от Раи большой.
  
   Сочи, 20 августа 1928 г.
  

21

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

25 августа 1928 года, Сочи.

Милая Шура!

   Лежу один. Рая участвует в райконференции "Нарпит". В отношении общественной работы Раи - вовлечение ее в работу профсоюза шагает вперед,- работа эта шаг за шагом втягивает ее; ясно, что мне все более и более придется оставаться одному, но здесь не может быть никакого разговора - тем более что перед Раей стоит вопрос вступления в кандид[аты] ВКП(б) - она последний год в ВЛКСМ (ей 23 года), и я заканчиваю политическую подготовку, необходимую для нее.
   Как работница (4 года физического труда) она безусловно будет принята, тем более что теперь организация будет пополнять ряды рабочими.
   За период моей политически сознательной жизни я имею целый ряд рабочих и работниц, вовлеченных мною в партию, к сожалению, я не имею теперь с ними связи, но все они сейчас, как я знаю, стали хорошими партийцами. Для меня всегда была радость, если я втягивал в нашу семью индивидуальной работой кого-либо из ранее остав[ав]шихся в стороне от комму[нистического] движения.
   А ведь есть товарищи, которые не помнят ни одного случая обработки, воспитания и вовлечения в партию - есть механическая дача рекомендаций, но это не то.
   Теперь, когда я болен, я большую часть своего энтузиазма в те периоды, когда кошмарные боли давали мне возможность отдыхать, отдавал и отдаю тем нескольким рабочим, меня окружавшим (в данном случае Рае), для того, чтобы имеющееся [у них] рабочее сознание повернуть и закрепить в направлении борьбы за новую жизнь, и я вижу результат этого и факт того, что в идущих впереди боях с нами будут еще один-два преданных партийца. Все это крупиночки - очень мало,- но большего я не имею сил делать. Точка.
   Теперь об обыденном.
   Получил твое письмо (о беседе с Ем[ельяном] Ярос[лавским]). Ты, Шура, напрасно нервируешь. Ярославский, наверное, правильно приводил примеры, что партия не в силах всех искалеченных товарищей лечить - так ведь он, наверно, тебе говорил, тем более что я ведь получил в этом году такую большую подмогу на курорте - я лично думаю, что и к тов[арищу] Смидович тебе сейчас ни в коем случае ехать не надо. Во-первых, все неправильные дела (вопрос о пенсии и т. д.) пересмотрятся, и только лишь, когда бюрократизм будет продолжаться и ни черта не будет сделано, тогда мне придется обратиться к большим рычагам в ЦКК и НК РКИ. Но пока нет оснований туда обращаться.
   Насчет повторного лечения в этом году - это роскошь своеобразная и его утомит, это тоже факт.
   Ты подумай, тов. Шура, Вольмер целые дни в отъезде. Чернокозов 18-го оставил письмо для него, и Рая уже 6-7 раз была, а его все нет, сегодня только явился. Она пошла на конфер[енцию] - и зайдет к нему,- что-то товарищ скажет.
   По совести признаться тебе, дружочек, меня сильно прошибает сомнение, что при здешней анархии ребята не выполнят данного слова о даче мне коммунальной комнаты. Я говорил с Чер[нокозовым] об этом. Он говорит, что секретарь - парень стоящий, никогда не может быть, чтобы не выполнил данного слова. Поживем и увидим, как ты пишешь.
   Тов. Шура, ты, когда только выявится вопрос о твоей работе и вообще будут те или иные новости, напишешь о них, эти живые кусочки работы мне сообщай.
   Сволочные глаза мои все в том же духе, саботируют - пишу, но, убей, не вижу, что пишу. Боюсь, что написал слово на слово, а ты ничего не разберешь и будешь меня только ругать, ты уж прими в амнистию все.
   За "Правду" спасибо, а то, знаешь, здесь так: один [номер] есть, другого нет - буза.
   Еще одна просьба к тебе: купи в книжном магазине где-нибудь расчетную книжку, а то в Сочи нет (здесь многого нет, а дорого, как в Париже), потом пришли анкеты для поступ[ления] в ВКП(б). Все это можно в "Огонек" завернуть и бандеролью (10 коп.) послать.
   Прости, дружочек, за надоедание!
   Крепко жму твою руку.
   Привет сынишке.
   Привет от Раи.

Коля Островский.

   Сочи, 25 авг. 1928 г.
  

22

Д. А. ОСТРОВСКОМУ

  

29 сентября 1928 года, Сочи.

Родной мой братуха!

   С глубокой печалью узнал только что о смерти твоей дочурки Маруси. Что значат слова - если уже нет живого маленького существа? Но, зная о твоем громадном горе, не могу не сказать тебе тех слов родных от любимого и любящего тебя младшего брата, который говорил бы тебе: твое горе - мое горе.
   И я без слов, но крепко-крепко сжимаю твою рабочую руку и говорю тебе, что горячо, нераздельно люблю тебя, мой хороший друг и товарищ по жизни и борьбе. Сжимай сердце крепче, крепи нервы, закаляй свои чувства, ибо в грядущей борьбе кровавой мы еще многих родных нам потеряем, возможно и сами погибнем.
   Знай, что здесь, в далеком Сочи, бьется родное сердечко твоего лучшего друга.

Николай Островский.

   29/IX-28 г.
  

23

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

29 октября 1928 года, Сочи.

Товарищ милый!

   Почему стали редки твои письма? Видно, работа забрала все время, эти перерывы возможны, мне они кажутся большими, наверно, потому, что мне теперь не пишут. Или я только с тобой тесно связан, засыпаю тебя рассказами о каждом почти дне своем, остальным не пишу из-за слепоты. Возможно, эти вереницы писем тебя утомляют и отнимают полезное время, но тогда ты должна об этом написать. Ни тебе, ни мне не подходит заниматься китайскими вежливостями, если надоело, то скажи, и я немного привинчу гайки, совсем не писать отказываюсь - буду, но не так густо - точка. Теперь начну: уже 3 дня живем по-буржуйски - большая, полная солнца комната - 3 окна, электричество и даже водопровод (качать его надо только самим). Вот где я дышу полной грудью и любуюсь на солнышко, которого не видал 26 дней. Этот погреб, где я жил, так меня угнетал и физ[ически] и морально. Я остаюсь здесь на зиму.
   На это есть две причины.
   1) Борьба с бывшими владельцами еще не закончена, мы завоевали только один дом, они еще укрепились в другом (один No 9 в одном дворе), и рабочие просили как-нибудь устроить, чтобы довести дело до конца, мой переезд им нежелателен; 2) это то, что меня имели [намерение] переселить в город, в комнату, из которой они [хотели] выбросить семью рабочего (малые ребята), незаконно вселившегося в нее. Мое глубокое убеждение (на 3-х месячном опыте), что "законно" здесь никто не сможет добиться квартиры, и вселиться в комнату, из которой выбросят безработного рабочего с семьей, я отказался.
   Комната моя рядом с санаторием "Красная Москва". Правда, Рае далеко ходить на собрания, но ничего не поделаешь.
   Зато как здесь красиво, Шурочка. Вот где мы отдохнем летом, дружок. Смотри, Шурочка, если ты с сынишкой не приедешь сюда, я с тобой насмерть переругаюсь,- десять минут ходьбы к морю даже для ножек китайских - крохотных - это возможная нагрузка, это ближе, чем к ванной в Мацесте. Здесь большой сад. Ты знаешь, Шурочка, если даже мы с тобой будем лечиться в Мацесте, в это время твой сыночек будет купаться и загорать на пляже, который в 200 саженях от нашего дома, а потом и ты после санатория отдохнешь здесь. Верно я говорю, ты обязательно прочти сынишке эту часть моего письма, и пусть он не дает тебе покоя, пока вы не сядете в поезд маршрутом Ленинград - Сочи, пусть Лёня не дает тебе покоя, а то ты можешь "забыть" или что-нибудь в этом роде.
   Когда я жил в погребе, то туда вас звать - смехота, а сейчас я капиталист, есть громадина (по моему узкому кругозору) комната.
   Разбираешь ли ты мои письма?
   Теперь об ином. Я только теперь чувствую, Шура, как я устал от всей здешней канители с буржуями. Сколько здесь непробитых стенок. Поистине здесь осиное гнездо осколков старого мира, здесь необходим целый отряд передовых большевиков, актива, непримиримых классово, даже жестких и непреклонных; если бы я мог с тобой поговорить, я бы передал все, но на бумаге не расскажешь. Я всей своей горячностью вошел в суматоху и нервоз - чертовски страдаю от того, что не могу лично бегать и трусить за горло геморойных бюрократов, но несмотря на то, что аппарат вместо помощи делает все, чтобы отбить охоту рабочим будоражить заплесневшие гнезда, несмотря на это - не даром уходят силы. Мы уже завоевали у бывших шахтовладельцев 8 квартир.
   17 человек имеют где жить, и я убежден, что мы этих белых гадов выпрем и из другого дома. На какие только хитрости надо идти, чтобы добиться своего. Вчера было бурное собрание жилколлектива, есть здесь и партийцы, 2 таких ребят, они живут в прекрасных квартирах и говорят: "Бросьте, все равно ничего не добьетесь, а мы - наша хата с краю, я, говорит, болен и устал - ну его, всю эту борьбу к черту".
   Если бы слыхала, как я их крыл здесь. Вчера заставил их согласиться на такую "хитрость". В общую кухню (находится в подвале) вселяют рабочего бедняка туберкулезного с детьми и женой. Когда его вселят, то сейчас же начнем бомбардировать ОМХ, исполком и прокурора и т. д. и пр., что недопустимо пролетария, бывшего красного бойца, больного, [заставлять] жить е[го] в подвале, и этим ударим первым снарядом во второй дом - одноэтажный, где засела Бабкина (буржуйка), и мы призовем комиссию и добьемся его поселения в прекрасной комнате буржуйской квартиры, а раз пробьем брешь, то и совсем попрем гадов долой.
   Портит несколько дело - это боязнь работников "портить хорошие отношения с вышестоящими товарищами". Может, я неправ, но мне непонятно: хорошо ли для руководящего товарища своих детей 4 и 7 лет учить французскому языку (50 руб. в месяц) и учить на собственном рояле (1500 р.) и т. п.
   Есть и моменты из чеховских картинок, например,- нажимаем на недорезанных буржуев, сжимаем их, а она, буржуйка "француженка", кричит: "Я сейчас же побегу к мадам Белокон, и увидим, что будет" - или "мадам такая-то возмущена поступками..."
  

24

Д. А. ОСТРОВСКОМУ

  

1 ноября 1928 года, Сочи.

Дорогой Митя!

   Обращаюсь к тебе со следующей просьбой: если у тебя есть свободных 20-25 рублей, то я прошу тебя выслать их мне. Если их нет, то я постараюсь как-нибудь вывернуться. Я ожидаю из Москвы постановления Главсоцстраха о пенсии, а пока надо купить дров и т. д.
   Если я получу увеличенную пенсию, то я тебе смогу скоро возвратить деньжата. Вот в чем моя просьба.
   Мы ожидаем маму. Как там у вас идет жизнь и работа? О здешней жизни и работе у меня нехорошее мнение. Обрастают некоторые ребята и окружаются разными подхалимами и барахлом. Нет пролетарской непримиримой ненависти к чуждым элементам. Я здесь вошел по уши в борьбу. И силы мои тают, и очень мне обидно, что лежу и сам не могу работать. Много, родной братуха, работы, еще много борьбы, и надо крепче держать знамя Ленина.
   

Другие авторы
  • Крюковской Аркадий Федорович
  • Вентцель Николай Николаевич
  • Муратов Павел Павлович
  • Кудрявцев Петр Николаевич
  • Суворин Алексей Сергеевич
  • Валентинов Валентин Петрович
  • Соболевский Сергей Александрович
  • Кро Шарль
  • Аппельрот Владимир Германович
  • Кокорев Иван Тимофеевич
  • Другие произведения
  • Метерлинк Морис - Ариана и Синяя Борода, или Тщетное избавление
  • Гераков Гавриил Васильевич - Эпиграммы на Г. Геракова
  • Богданов Александр Александрович - Праздник бессмертия
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - Отец Никифор
  • Каменский Анатолий Павлович - Ничего не было
  • Решетников Федор Михайлович - Кумушка Мирониха
  • Бухарова Зоя Дмитриевна - Николай Клюев. "Мирские думы"
  • Андреев Леонид Николаевич - Письма к Н. А. Чукмалдиной
  • Бибиков Петр Алексеевич - Как решаются нравственные вопросы французской драмой
  • Кони Анатолий Федорович - Спасович В. Д.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 378 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа