Главная » Книги

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936), Страница 5

Островский Николай Алексеевич - Письма (1924-1936)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

fy">   Я глотаю воздух жадно и всегда горюю, когда меня увозят в палату.
   Встретился со старыми приятелями, в их кругу провожу под липами дни. Читают газеты.
   Загорел и поправился. Нельзя не поправиться...
   Часто льется моя песенка, здесь я слыву за веселого парня. Ведь в сердечке бьется 26 лет, и никогда не затухнет динамо молодости и огня. Ведь если жить, то не скрипеть.
   Шурочка! Много, много хотел бы рассказать тебе, родной и близкой, но трудно писать...
   Кто-то бурно заиграл на рояле. Мешают писать.

Твой друг Коля.

   Старая Мацеста, 3 октября 1930 г.
  

61

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

  

25 января 1931 года, Москва.

Полномочным представителям в Харькове.

Розе, Пете, Мусе!

   Исходя из режима экономии и оседлав единственно свободный час, начинаю всесоюзную перекличку. Поскольку мы договаривались не ругаться за долгое молчание, я, так и быть, вас не ругаю. Все же надо получить подробную информацию о вашем житье-бытье. Желательно мне узнать, жив ли табачник, Муся! (Паршивый мальчишка!) Ведь о нем определенно не имеем никаких известий. За нашу житуху рассказывать здорово нечего, все идет по определенному плану... Ни от кого из своих друзей, кроме Розочки, известий не получаем. В Москве живет Берсенев, бывает у нас, но редко, так как заделался летчиком, летает Харьков - Ленинград - Нижний и т д. и т. п.
   Если от вас долго не будет письма, то Николай начнет "выражаться". Интересно, почему замолчал Петри-Ай?! Что означает это глубокое молчание? А?.. Що ж ви, бicoвi дiти, сто чортiв вам у бiк, порозпускалися, безпритульнi чумази! Серьезно, ребята, здорово не волыньте, если долго не пишем, т. к. я работаю сейчас ответственным секретарем партъячейки, не имею свободного времени ни минуты - дома совсем не живу, прихожу домой на несколько часов поспать.
   Пишите, ребятушки, не забудьте написать, если у Муси появится "новый человек", то я ему достану в закрытом распределителе приданое, а Николай будет "октябрильщик" (это от Николая). Имя дать новому гражданину - Пятилетка.
   Пока все.
   Привет от всех вам!

Коля, Райком, Ольга Осиповна Островские.

   25 января 1931 года.
  

62

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

7 мая 1931 года. Москва.

   ...Роза, я начал писать. А первые отрывки пришлю тебе для рецензии дружеской, а ты, если сможешь, перепечатай на машинке и верни мне. Эх, старушка, если бы ты была с нами, мы с тобой дело двинули бы вперед. Но я все же начал писать, несмотря на отвратительное окружение... Розочка, я прошу тебя об одном. В Харькове живет одна славная женщина - Давыдова Анна Павловна, моя приятельница, врач. Она прислала письмо. Пять лет не переписывались. Если найдешь возможным, зайди к ней и расскажи ей обо мне все, что она бы хотела знать. Писать ей мне трудно. Она славная дивчина. Посылаю ее письмо (только ей об этом не говори).
   Розочка, на Райкомчик не сердись, у нее сверх головы горя и работы.
   Жму руки.

Твой Н.

   7 мая 1931 г.
  

63

П. Н. НОВИКОВУ

  

26 мая 1931 года, Москва.

   ...Я, Петушок, весь заполнен порывом написать до конца свою "Как закалялась сталь". Но сколько трудностей в этой сизифовой работе,- некому писать под мою диктовку. Это меня прямо мучит, но я упрям, как буйвол. Я начал людей оценивать лишь по тому, можно ли их использовать для технической помощи. Пишу и сам!!! По ночам пишу наслепую, когда все спят и не мешают своей болтовней. Сволочь-природа взяла глаза, а они именно теперь так мне нужны...
   Удастся ли прислать тебе и моим харьковским друзьям некоторые отрывки из написанного? Эх, если бы жили вместе, как было бы хорошо! Светлее было бы в родной среде. Петя, ответь, дружок: что, если бы мне понадобилось перепечатать с рукописи листов десять на пишущей машинке, мог бы ты этот отрывок перепечатать, или это волынка трудная? Редакция требует два-три отрывка для оценки и, гадюки, в блокнотах не берут,- дай на машинке и с одной стороны! Ты хочешь сказать, что я тебя хочу эксплуатировать, но, Петушок, ты же можешь меня к черту послать, от этого наша дружба не ослабнет ничуть.
   Жму твою лапу и ручонку Тамары.

Коля Островский.

   26 мая 1931 года.
  

64

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

  

28 мая 1931 года, Москва.

Розочка!

   Ты можешь мне помочь, девочка, лишь одним - (ответь). Если я пришлю тебе блокнот с частью - отрывком написанного, можешь ли ты переписать на машинке? Обязательные условия редакции - печатать лишь на одной стороне листа и оставляя поля с боков листа. Я много не пришлю. Если сможешь - напиши. Работаю, девочка, в отвратительных условиях. Покоя почти нет. Пишу даже ночью, когда все спят - не мешают. Могила, а не труд - отдал бы 9/10 жизни за секретаря, хоть на 25% похожего на тебя. Я взялся за непомерно тяжелый труд. Все против меня, но у меня моя ослиная упрямость. Что получится в общем у меня, трудно судить, боюсь, что дальше корзины редактора работа не продвинется. Это будет видно, но много лучше получилось бы, если бы я не работал в таких отвратительных условиях.

Твой Николай.

   28 мая 1931 г.
  

65

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

Июнь 1931 года, Москва.

Милая Шурочка!

   Уже полгода прошло с тех пор, как от тебя была весточка, и до сих пор ни слова, и никто из нас не знает о тебе ничего. Я все же буду ожидать от тебя письма.
   У нас все по-старому. Я продолжаю писать начатую мною книгу, о которой я в прошлом письме к тебе рассказывал. Я бы хотел, чтобы ты прочла хотя бы отрывки из написанного. Я могу тебе их прислать. Они будут напечатаны на машинке, и их легко читать. Я хотел бы знать твой отзыв, но ты ведь не отвечаешь мне.
   Шурочка! Скажи, за что ты на меня обиделась? Почему ты молчишь?
   Крепко жму твои руки.

Н. Островский.

   Москва.
  

63

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

  

12-14 июня 1931 года. Москва.

Милая Роза!

   Только что прочли твое письмо. Сейчас же отвечаю. Рукопись в Новороссийск не посылай.
   Если Петя вернется в ближайшие 10-12 дней, то оставь копию у него, пусть с ней познакомится. Позавчера я послал Петру рукопись 3-й главы для перепечатывания на машинке; я, видишь, его тоже мобилизовал на это дело. Я, конечно, знаю, что ты познакомишься с ней еще до возвращения Петра в Харьков. Она написана в блокноте хорошо и отчетливо, чернилами. В Москве такой кризис на бумагу, как и у нас, дорогой товарищ.
   В ближайшую неделю мне принесут перепечатанную на машинке главу из второй части книги, охватывающей 1921 год (киевский период, борьба комсомольской организации с разрухой и бандитизмом), и все перепечатанное на машинке будет передано тов. Феденеву, старому большевику, ты, наверное, слыхала о нем, и он познакомит с отрывками своего друга - редактора. Там и будет дана оценка качеству продукции.
   Я вполне с тобой согласен, что в Сочи было многое упущено, но что об этом говорить.
   В отношении того, почему я посылаю Мите Хоруженко копии, отвечаю: я дал ему слово познакомить его с работой, и он напомнил мне о данном слове, и я считаю необходимым выполнить его, но на это есть время, и тебе, конечно, посылать не надо.
   Очень жаль, что Пети нет. Надеюсь, что он скоро возвратится.
   14/VI -31.
  
   Ольга Осиповна уехала к сестре.
   28 июня Рая идет в отпуск, уезжает в дом отдыха на две недели, ждет - не дождется этого числа.
   "Петушок" в своем письме ко мне жалуется, что никогда не может тебя застать дома.
   Где же это ты бродяжишь, девочка, а?
   Вот видишь, Роза, мы начинаем с тобой часто переписываться. Всего хорошего.

Жму лапу. Николай.

   P. S. Познакомься с 3-й главой, она, наверное, у Тамары, распечатайте пакет и читайте.
   Привет от Раи. С удовольствием получил бы вместо трех чистых листов бумаги - писанные. Если ты думаешь, что у меня нет бумаги на письма, то это неверно, она есть. Рая достала десяток блокнотов.
   Москва,
   12-14 июня 1931 г.
  

67

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

28 июня 1931 года, Москва.

Милая Шурочка!

   Вчера была у нас товарищ Петрова. В отношении ее просьбы, Рая просила меня сегодня дописать в письме, что она сделает все, чтобы помочь племяннице.
   Товарищ Петрова придет сегодня вечером узнать результат переговоров Раи с директором.
   Твое письмо, полученное нами после столь долгого молчания, очень обрадовало.
   Во-первых, узнаем, что ты жива и относительно здорова. Остальное неважно.
   Я думаю, что мы таких длительных перерывов впредь иметь не будем.
   Насчет наших друзей. О Ольге Войцеховской не имею никаких сведений, если ты возобновила с ней связь, то сообщи мне, она меня интересует со стороны редакционного порядка.
   Дело идет о моей работе.
   О Панькове тоже ни звука! Этот парень мне очень нужен был бы сейчас. Когда-то он обещал мне оказывать всемерное содействие как редактор в отношении начатой работы, но, как говорится, доброе слово и то хорошо...
   В отношении Розочки, она не замужем, работает. А остальные ребята - по-старому. Наверстывают третий решающий и никаких гвоздей.
   Шура, напиши мне конкретно - имеешь ли ты свободное время и желание, чтобы познакомиться с некоторыми отрывками моей работы, если да, то я тебе их сгруппирую и пришлю. Может, у тебя среди партийцев есть что-нибудь вроде редакторов или что-нибудь в этом роде,- так дал бы им почитать, что они на этот счет выскажутся.
   В общем, по этому вопросу я тебе буду писать в дальнейшем.
   Друзей у меня в Москве очень мало, вернее, два - старый большевик и другой - молодой парень.
   Крепко жму твою руку. О. О. послал твое письмо, она сейчас в Вязьме. Будем писать чаще.

И. Островский.

   Москва, 28/VI - 1931 г.
  

68

П. Н. НОВИКОВУ

  

4 июля 1931 года, Москва.

   ...Вообще же я сгораю. Чувствую, как тают силы. Одна воля неизменно четка и незыблема. Иначе стал бы психом или хуже. За последние 20 дней не написано ничего. Прорыв. Я только думаю: "А какое же качество продукции может быть от работы в нечеловеческих условиях?" Почему вы о качестве ни слова? Жду вашего слова. "Как закалялась сталь" - это только факты. Все факты. Хочу показать рабочую молодежь в борьбе и стройке. Критикуйте, говорите о качестве. Почему ни слова? Петя, передай письмо Розе, Тамаре.
   Ни ты, Петя, ни Мара всей книги не читали - жаль. Я настойчиво просил своих друзей открыть огонь критики, чтобы знать слабые места. И, когда ты написал о длинных фразах, я проверил знаки препинания и ужаснулся. В главах, не бывших у тебя, я уже в печатной рукописи проставил 840 точек и запятых! И это писал студент!
   Теперь моя книга подвергается обстрелу в Доме писателя и уже перешла в редакцию издательства "Молодая гвардия". Со дня на день ожидаю приговора. Я бросился на прорыв железного кольца, которым жизнь меня охватила. Я пытаюсь из глубокого тыла перейти на передовые позиции борьбы и труда своего класса. Неправ тот, кто думает, что большевик не может быть полезен своей партии даже в таком, казалось бы, безнадежном положении. Если меня разгромят в Госиздате, я еще раз возьмусь за работу. Это будет последний и решительный. Я должен, я страстно хочу получить "путевку" в жизнь. И как бы ни темны были сумерки моей личной жизни, тем ярче мое устремление.
   Жму ваши руки. Ждите вестей... хочу... о победе.

Николай.

   4 июля 1931 г.
  

69

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

  

27 июля 1931 года, Москва.

Милая Роза!

   Только что прочли твое письмо от 24/VII-31 г. С удовлетворением прочли о твоем твердом решении приехать к нам в гости. Это самое главное. Ремонтируй себя и приезжай. Тогда обо всем и много поговорим. Ты ошибаешься, когда думаешь, что я тревожусь о рукописи. Тревоги нет. Разве можно тревожиться, когда за дело взялись Петя и ты?
   Мною закончена пятая глава и отдана в перепечатку. Четвертая глава тоже перепечатывается. В настоящий период производство прекращено по техническим причинам. В Москве очень жарко, и никакими силами нельзя сагитировать секретарей взяться за карандаш. Они едва дышат.
   Райком работает. Сегодня выходная и загорает за Москвой. Владимир поступил в Химико-технологический институт в весенний прием и учится. Лена уехала к родным. Жигирева отозвалась. Она заместитель ректора комвуза в Ленинграде. Завязываем с ней переписку. Молчала 8 месяцев.
   Интересно, Роза, живет ли в Харькове Паньков? Этот "европеец" обещал мне всемерное содействие в литработе, но... тебе все понятно.
   Переезд Пети в Артемовск - это сложная пертурбация. Не знаю, как он на нее реагирует. Жду от него письма.
   Смотри, старушка, не должно быть никаких объективных причин, мешающих твоему приезду. "Даешь Москву, и никаких гвоздей". Привет от всей организации. Жму лапу.

Николай.

   P. S. 1) Лето провожу в Москве.
           2) Операция глаз под вопросом.
           3) Состояние здоровья вдоску слабое, но... еще протянем малость.
   До свидания.
   Москва, 27 июля 1931 года.
  

70

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

25 октября 1931 года, Москва.

Милая Шура!

   Вчера получили твое заказное письмо. Несколько недель тому [назад] я написал тебе большое письмо, не знаю, получила ли ты; после этого, правда, не писал. Оправданием тому служит моя ударная работа. Все свои силы я устремил на то, чтобы закончить свой труд, а это в моих условиях очень и очень трудно. Все же, несмотря ни на что, работа закончена. Написаны все девять глав и отпечатаны на машинке. Сейчас произвожу монтаж книги и просматриваю последний раз орфографию и делаю поправки. В ближайшие дни я вышлю тебе посылкой все напечатанное. Ты ознакомишься прежде всего сама, а потом, милый друг, прошу тебя передать работу квалифицированным мастерам слова и в редакцию, где будет произнесен приговор моему труду.
   Как только прочтешь, то напиши свой чистосердечный отзыв и, конечно, не скрывай от меня, если работа будет нехороша, я верю твоей искренности, Шура; я слыхал о большом бюрократизме в редакции, где рукописи тонут в портфелях, тем более что редакции завалены ими в связи с походом ударников в литературу.
   Ты писала о товарище Романе, если он действительно пожелает отдать свое время на просмотр работы, это будет хорошо.
   Шурочка, если ты не сможешь продвинуть в редакции просмотр моей работы или вообще с этим делом будут большие затруднения, то, ознакомившись с работой, прошу переслать ее мне. Я буду сам начинать "хождение по мукам".
   Всего несколько дней, как я выбрался из тяжелого недуга. Мое физическое состояние надавило на девятую главу тяжелым прессом. Она получилась не так, как я хотел.
   Она должна быть шире и полнее и вообще должна быть ярче. Но, Шурочка, разве хоть один товарищ писал в такой обстановке, как я? Наверно, нет.
   У нас в комнате сейчас 8 человек. Мама тяжело переболела и сейчас ходит еле-еле. У Раи на фабрике прорыв, так что дни и ночи ее проходят там. В этом же оправдание ее молчания. Уходит в 6 ч. утра и приходит в 2 час[а] ночи.
   Несмотря на то, что писем тебе не пишем часто, все же тебя никто из нас не забывает и шлют свои приветы.
   Итак, Шурочка, через несколько дней, в крайнем случае через две недели, ты получишь мою работу. Я буду с нетерпением ждать от тебя писем с отзывом о ней.
   Я очень критически отношусь к написанному, где много недостатков, но ведь это моя первая работа. Если ее не угробят по первому разряду, если она не окажется литературно неценной, то это будет для меня революция.
   Итак, милый товарищ, жму крепко твои руки. Письма с рукописью не буду посылать. Смотри же, не забудь, что я с большим нетерпением буду ожидать твоего отзыва.

Твой Николай Островский.

   Москва, 25 октября 1931.
  

71

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

16 ноября 1931 года, Москва.

Милая Шурочка!

   Наконец-то просмотрел рукопись и посылаю тебе ее для просмотра и для вынесения приговора о ней знающими людьми. В общем, сделай все, о чем я просил тебя в предыдущих письмах. Буду ждать результата с нетерпением.
   В скором времени напишу тебе большое письмо. Сейчас молчу, так как сильно устал.
   Привет тебе от всех моих домашних. Мать болеет, а Катя и Рая все заняты, не могу никого мобилизовать.
   О книге, прошу, пиши самую правду, а также как живешь?
   Жму крепко твои руки

Н. Островский.

   16/XI - 31 г.
  

72

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

9 декабря 1931 года, Москва.

Шурочка, милая!

   Твое письмо сейчас получил. Милая! Если бы мне не так тяжело писать, сколько бы писем я тебе, моему другу, написал бы! Я с большим волнением ожидал от тебя письма. Твоего впечатления о книге.
   Шурочка! Я не в силе в письме описать, в каких условиях писалась книга... Шурочка, книга была бы несравненно лучше, она должна быть лучше, если бы не невыразимо тяжелые условия. Не было кому писать, не было спокоя, не было ничего. Я не могу себя расстреливать, не пытаясь проверить еще возможность быть партии не балластом. Я берусь за литучебу всерьез. Я ведь почти безграмотен в литучебе, и я знаю, что смогу написать лучше. При упорной учебе, при большом труде можно дать качество. Но это возможно лишь при условии, если меня не постигнет грубый разгром в редакциях, если меня с первых ступенек не швырнут за дверь. А это я ожидаю, так как чувствую всю слабость труда. Ты одна знаешь мою трагедию, но редакции знают одно - качество. (Писать такой бедноте, как я, трудно.)
   Рукопись стоит мне 245 руб. В МАПП даже бумаги не продали - купил по 15 коп. за лист. Машинистке за страницу - 75 коп. Все эти причины затрудняют работу. Ты неплохо отзываешься о написанном, радостно это. Если я в этой беспросветной обстановке смог написать так, что ты не считаешь худым и бесцветным, то я рад. Я даю тебе полное право распоряжаться рукописью. Я безусловно верю, что ты сделаешь все, что в силах, дабы редакция просмотрела и вынесла свое суждение. Именно тебе я и писал. Я ведь хочу одного, чтобы книга не плавала по три года в редакционных дебрях. В литературу входят ударные массы, и редакции захлебнулись от тысяч рукописей, из которых свет увидят единицы.
   Я ожидаю твоего письма большого. Не жури меня за редкие письма. Тяжело писать не своей рукой. В своем письме напиши и о Корчагине. Как, сумел ли я хоть отчасти правдиво написать о юном рабочем-комсомольце?
   Пиши о себе. Мы ждем большого письма. Шурочка, хотелось бы с тобой видеться. У нас морозы - 20-24®. Все в семье переболели, и Раинька тоже. От друзей редкие вести. Крепко жму руки. Не забывай нас. И, не стесняясь, рассказывай, как меня кроют за книгу.

Николай.

   Декабря 9-го.
  

73

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

28 декабря 1931 года, Москва.

Милая Шурочка!

   Хочу тебе писать, хотя не знаю, разберешь ли мои каракули? Из Шепетовки на шесть дней к нам приехал брат. Там на активе читались пять глав черновика. О работе отозвались хорошо, приветствуя работу над историей рев[олюционного] движения в городе. Сейчас проходит всесоюзный смотр комсомольской литературы, и издательство "Молодая гвардия" мне предложило дать им на просмотр рукопись. Но я решил ждать твоего ответа из города Ленина. Ведь если забракуют в Л[енингра]де, то и здесь тоже...
   Сейчас я еще не пишу, я страшно устал в связи со всем пережитым за эти месяцы... Жду твоих писем. Не забывай своего младшего братишку.

Коля.

   28 декабря 1931 г.
  

74

Р. Б. ЛЯХОВИЧ

  

Декабрь 1931 года, Москва.

Розочка!

   Очень жалею, что встреча откладывается. Пусть. Лишь бы приехала. Отрывки моей работы спецы читали. Вывод. Первое: пусть продолжает. Второе: скупость лирики. Третье: суровый лаконичный язык. Четвертое: избегать окончаний на "вши" и без "который". Дальше. Я сам виноват, что тебе и Пете, людям по горло загруженным, "нахально" втиснул свою работу. И не могу пенять на черепаший темп. Я боялся вас обидеть, а то забрал бы обратно рукопись, но не решился. Все, мной написанное, уже перепечатано, остановка за Харьковом. Я потому так ожидаю, что редакция [издательства] "Молодая гвардия" предлагает прислать на просмотр все шесть написанных глав. Иначе бы я не торопился. Понимаешь, дитя беспризорное?
   Ты ни словом не обмолвилась о своем мнении насчет работы. Из этого - логический вывод: настолько плохо, что и говорить не хочешь. Нет большевистской смелости это сказать. Эх ты, "самокритик"! Я же просил - говори, где плохо, что плохо, ругай, издевайся, язви, подвергай жесточайшей критике все дубовые обороты, все, что натянуто, неживо, скучно. Крой до корня. А ты что? Молчишь... Я тебе этого не хочу простить. Это не коммуна, а парламент. Да, дитя, бить за это надо. Я очень сердит.

Коля.

   1931 г.
  

75

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

13 января 1932 года, Москва.

Шурочка, милая!

   Я хочу тебе написать. Заждался твоего письма, но его пока еще нет. Я уже решил, что меня в редакции разгромили и что тебе тяжело мне об этом сообщать. Но пусть тебя это не смущает. Я ведь это предвидел. Но, кроме разгрома, могут быть объективные причины твоего молчания. Мы читали о наводнении у вас, которое и В[асильевский] О[стров] затронуло.
   Шурочка, друг, ты все же напиши обещанное большое письмо о своей житухе и работе, а то ты о себе так скупо оговариваешься.
   У нас жизнь без перемен.
   Мама неизменно шлет тебе привет. Она все хворает, ослабела старушка.
   Я все не теряю уверенности, что мы в 1932 г. встретимся. Это было бы очень хорошо. Скажи, Шурочка, хотя ориентировочно - удастся ли это?
   Может быть, когда письмо отошлю, от тебя придут вести. Будем терпеливо ждать.
   Правда, я стал неспокойный парень. Мне это простительно, так как сердце мое здорово покалечилось и часто бунтует.
   Крепко жму твои руки.

Твой Коля Островский.

   13 января 1932 г.
  

76

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

31 января 1932 года, Москва.

Шурочка, милая!

   Вчера, 30-го, получили от тебя письмо. Знаешь, родная, у меня сердце забилось, когда его читали. Неужели, думаю, мне счастье подает руку и я из глубокого архива перейду в действующую армию? Неужели, думаю, ты, парнишка, сможешь возвратить своей партии хоть часть задолженности и перестанешь прогуливать? И я себя остужаю: "Сиди тише, парень, не увлекайся, жизнь может стукнуть по затылку за увлечение мечтами". И я, чтобы не так обидно было потом, не верю себе. Жизнь требует верить только фактам, но все же твои письма я слушаю с большим волнением, хотя не хочу, чтобы это кто знал. Но тебе я все рассказываю как другу.
   Ты меня не жури за мои письма. Письма я пишу сжато, и они у меня сухи. У нас мама все время болеет. Сестра тоже, как пришибленная, и в связи с этим у них настроение упадническое. Я часто устаю их оживлять и сдерживать.
   Я это говорю, понимая их слабость, но меня иногда грызет голод по людям, наполненным силой и оптимизмом.
   Раинька целые дни на фабрике, и я решил, если книгу в самом деле напечатают, завязать связи в МАПП, и чтобы в нашей комнате появилась горячая молодежь.
   Я занялся организацией в Шепетовке лит[ературной] группы из молодняка.
   Мое предложение принято редакцией газеты "Путь Октября", которая дает раз в декаду литстраницу.
   Сам недоношенный писатель, я стал руководителем литгруппы, я уже получил первые стихи на украинском языке для оценки. Вот, Шурочка, мои новости. Шурочка! Как бы я хотел тебя видеть. Сколько противоречий, сколько горечи, и тут же родная надежда на полезную творческую жизнь вновь оживают вокруг меня, забытого многими, сближение с молодежью, приветствуют мою работу, и мне дорого и волнует читать, что в городке, про который я писал, выносит молодежь резолюции одобрения. Группа студентов педтехникума пишет о проработке у них книги.
   Если ты напишешь да, то я скажу: у тебя, Николай, второе рождение.
   Жду письма.

Н. Островский.

  

77

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

22 февраля 1932 года, Москва.

Милый мой друг Шурочка!

   Хочу поделиться с тобой хорошими вестями с литфронта. Вчера у меня были - Феденев и редактор журнала "Молодая гвардия" товарищ Колосов. В Москве мою рукопись прорабатывали. Товарищ Колосов тоже ее прочел. И вот пришел и говорит:
   "У нас нет такого материала, книга написана хорошо. У тебя есть все данные для творчества. Меня лично книга взволновала, мы ее издадим, я лично берусь выправить небольшие углы. Я свяжу тебя с писателями, мы тебя примем членом МАПП до издания книги". Обещал приехать через декаду за ответом. Итак, Шурочка, если в городе Ленина меня затрут, то есть резерв - прямое предложение издать книгу. Все это еще не документ, это не договор, а беседа, но это почти победа. Почти... ведь Ильич предупреждал на слово не верить.
   А каковы у нас с тобой, Шурочка, дела в Ленгизе - успех или поражение? Ожидаю каждый день вестей от тебя. Нет от меня спокоя, скажи, когда этот несносный парень перестанет тебя тормошить? Не знаю.
   Моя работа оживляет утерянные силы. Я получаю письма от тех, кто меня давно забыл. Да здравствует труд и борьба! Пожелаем с тобой, чтобы Коля прорвался из железного круга и стал бы в ряды наступающего, несмотря на все страдания в прошлом и напряжение в настоящем, пролетариата.
   Я принимаюсь за литучебу и намечаю план новой работы. Но учеба и учеба...

Твой Коля.

   22/II - 1932 г.
  

78

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

10 марта 1932 года, Москва.

Милый мой друг Шурочка!

   Только сегодня есть силы писать тебе первой. Итак, я поборол болезнь и жив. Быстро поправлюсь. Мои друзья - Феденев и Миша - сделали все, чтобы меня спасти. Лечил врач Лечкома ЦК. 12 дней температура была 39-40®.
   В разгар болезни приезжают товарищи Феденев и Колосов и настояли о договоре на книгу. Я согласился и сейчас же от Колосова получил 200 р. Они так были нужны, ведь все: молоко, масло и др. покупаем на кулацком рынке. Теперь о книге.
   Заключен договор. Я получаю 2000 руб. Сначала получаю 1000, а 1 августа (срок издания книги к юбилею комсомола) [остальные]. Дальше: "Молодая гвардия" 5 апреля заключает со мной договор на вторую часть книги "Как закалялась сталь". Мне доставляется издательством 80 книг - пособие по литучебе.
   Меня уже приняли членом МАПП. И как только я поправлюсь, тов. Колосов приезжает ко мне, и мы совместно оформим книгу: где надо, добавим и сгладим углы.
   За эту работу тов. Колосов от издательства получает 750 рублей.
   В "Молодой гвардии" меня окружили атмосферой содействия.
   Книга 28-го марта прошла в Доме писателя просмотр и заслужила теплый отзыв. Ни одной резкой критики.
   Жизнь для меня открылась во всю ширь.
   Я стал бойцом действующим.
   Шура, поцелуй крепко своего младшего братишку Колю. Я крепко жму твои руки, я крепко берегу твою дружбу, тебя, ставшей мне такой родной.
   Кончился постоянный голод и нищета. Есть теперь возможность работать, и мы скоро встретимся.
   Я пришлю денег на проезд, и ты будешь у нас хоть день.
   Из Украины сообщают, что книга будет издана на украинском языке. Объясни все в Ленгизе.

Твой Коля.

   10 марта 1932 г.
  

79

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

25 марта 1932 года, Москва.

Милая, родная Шура!

   22 прошел второй кризис. Я жив и выздоравливаю. Очень слаб. Как нелепо накинулись на меня эти два приступа крупозного воспаления легких. Но это позади.
   Получила ли мое письмо и телеграмму. Жду от тебя письма.
   Пришли, Шурочка, рукопись, очень желательно с отзывами.
   Родная Шурочка, ты ведь на меня не сердишься, что я так внезапно, без предупреждения, заключил с "Молодой гвардией" договор. Но я уже писал о причинах и обстановке. Я жду на это твоего ответа.
   В редакции в марте прорыв финплана - нет денег, но мне ввиду болезни идут навстречу, и я в марте получил 300 рублей и хорошо питаюсь.
   Книгу уже 15 апреля начнут печатать в журнале "Молодая гвардия", а в августе выйдет книга! Договор прислали мне.
   29/III Колосов приезжает ко мне, и мы подготовим книгу к печати. Денег всего я получу 2000 руб.
   Мне редакция проводит в комнату телефон.
   Лето проведу под Москвой. Устал. Жду, жду письма. Сейчас же пиши.

Твой Коля.

   25 марта 1932 г.
  

80

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

27 марта 1932 года, Москва.

   Только что получил твое письмо. Из него делаю вывод: во-первых, что ты не получила моего громадного письма, которое я написал после первого кризиса. Это очень досадно, так как я на него потратил массу сил и описал в нем все события, происшедшие у меня за последний период. Теперь, в сегодняшнем письме, я делаю некоторые добавления.
   Книга выходит в 5 тысяч[ах] экземплярах. Выйдет из печати 1-го августа. А с 15 апреля будет печататься в журнале "Молодая гвардия" по договору. Рукопись ты, безусловно, оставь у себя на память. Мне пришли только отзывы.
   Я поправлюсь очень быстро. Некогда нянчиться, надо работать.
   Название книги, наверно, будет нами изменено. Колосов уже звонил несколько раз Феденеву узнать - трудоспособен ли Островский, ведь книгу надо приготовить к печати к 15 апреля. В общем, я буду тебе писать обо всем.
   Видно, и от тебя письма не получил, так как впервые узнаю, что ты болела в такой тяжелой форме гриппом.
   Крепко жму твои руки.

Твой Коля.

   Привет от всех наших.
   27/III - 1932 г.
  

81

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

27 марта 1932 года, Москва.

Милая Шурочка!

   Теперь для меня ясно. Ты писала мне и Рае письма, которые мы не получали. Я посылал тебе телеграмму, извещающую о принятии книги, которую ты, верно, не получила. В письме от 27/III я опустил ответить на ряд твоих вопросов. Очень хорошо, что ты выцарапала рукопись от "Молодой гвардии"; вообрази, что бы получилось, если бы Воробьев принялся за печатание книги. В моем договоре точно установлено, что на это я не имею права. Должен отметить, что "Молодая Гвардия" создает мне условия для дальнейшей творческой работы. Насчет Мацесты я еще буду тебе писать в письме. И, наверное, я туда не поеду, хотя имею все возможности. А то, что ты поедешь лечиться, то это безусловно, и то, что мы увидимся с тобой в самый короткий срок, тоже верно. Ведь у нас есть для этого средства.

Твой Коля.

   27/III 2 ч. дня.
  

82

П. Н. НОВИКОВУ

  

4 апреля 1932 года, Москва.

Привет от всех наших.

   Петя и Мара! Слаб я еще после второго приступа воспаления легких. Два раза костлявая старуха смерть хватала меня за горло, но я не имел права теперь умереть и, прометавшись в общем 47 отвратительных дней, опять оживаю. Отсюда молчание.
   Друзья мои! В этот период здесь произошло много хороших моментов с моей книгой. Я сжато информирую.
   15 апреля в No 4 журнала "Молодая гвардия", органе ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ, будут напечатаны три печатных листа книги, и вся она будет опубликована до издания тома. День издания книги - к юбилею комсомола. Выпускают ориентировочно 10 тысяч экземпляров.
   Получил заказ от издательства на вторую книгу. Меня уже приняли членом Московской ассоциации пролетарских писателей. Нелепо загоревшаяся болезнь оттянула работу над второй частью "Как закалялась сталь".
   Дверь жизни широко распахнулась передо мной. Моя страстная мечта - стать активным участником в борьбе - осуществилась.
   Все условия для творческой работы есть. Жизнь моя теперь наполнена до краев. Вперед, к труду, за рост и достижения! Пожмите крепко мои руки, товарищи! Моя победа - ваша победа! Слышите, как горячо стучит мое сердце? Первый том вам, Петя и Мара!

Ваш Коля Островский.

   Москва, 4 апреля 1932 г.
  

83

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

7 мая 1932 года, Москва.

Дружочек милый, Шура!

   Давно не писал. Новостей особен[ных нет]. Здоровье все неважное. Не то здоров, не то нет, а работать не могу, нет сил. Лишь сегодня вышел No 4 журнала "Молодая гвардия", и я впервые чувствую факт: повесть частично на бумаге.
   Шурочка, помнишь, я просил тебя прислать мне для изучения отзывы, если они тебе переданы ребятами. Мне никак не удастся получить таковые здесь. Не дают, черти, или затеряли. Я перед началом второй книги хотел бы знать, (где прорехи?), не повторить их.
   Все мои дела в редакции делает старик Феденев. Его мне послала "фортуна". Он член ВКП(б) с 1904 г., много сидел по тюрьмам, был... [слово неразборчиво.- Ред.] теперь руководит иностранным отделом Госбанка. Он часто бывает теперь у меня и рассказывает обо всем. Он привозит мне и деньги.
   Рая все еще в командировке на деревне, завтра приезжает.
   Не отец ли Лёни секретарь ЦК строителей?
   Паньков чертяка вдруг отозвался. Пишет, чтобы я прислал труд, что поможет издать его на Украине. И даже обещает помочь купить пишмашинку!!! Он скоро едет на дачу за границу. Оттуда он мог привезти, но вопрос: выполнит ли Миша хоть одно обещание. Я и этим был бы вполне удовлетворен.
   С 1-го мая у нас лето. Хорошо и тепло. Но у нас надстраивают в доме 2 этажа, и такая мура, что надо бежать куда-нибудь. Стук и грохот, ну его к чертям, и такая музыка будет все лето.
   Ожидаю от тебя письма. Если в Ленинграде нет журнала "Молодая гвардия", то я тебе буду присылать свои NoNo, присылаемые мне для корректуры. Напиши о[бо] всем много. Я давно жду вестей из города Ленина. Привет от всех наших. Привет Лёне.

Твой Николай.

   Разбираешь ли ты мои письма? Я давно это спрашиваю. И не очень ли ты устаешь их расшифровывать? Если устаешь, то буду писать еще "старательнее".
   7 мая 1932 г.
  

84

А. А. ЖИГИРЕВОЙ

  

20 мая 1932 года, Москва.

Шурочка, родная!

   18 мая ко мне приехал товарищ Феденев и Анна Караваева - отв. редактор журнала "Молодая гвардия".
   Много обо всем говорили. Талантливая женщина.
   Оказывается, мой роман в культпропе ЦК комсомола читали, и труд получил хороший отзыв. Ну, и решили помочь мне развернуть творческую работу.
   Поручили товарищ Караваевой узнать, что надо мне для восстановления здоровья (оно у меня, Шурочка, отвратительное). Мы втроем договорились:
   1. Немедля убрать меня из Москвы в Сочи, сначала в санаторий (им. Фрунзе), а потом на квартиру. Жить в Сочи все лето, а к зиме в Москву, так каждый год.
   Товарищ Караваева уверила, что все это будет сделано очень быстро. ЦК даст в Сочи телеграмму, чтобы мне дали комнату,

Другие авторы
  • Лавров Петр Лаврович
  • Хмельницкий Николай Иванович
  • Неизвестные Авторы
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Франко Иван Яковлевич
  • Кичуйский Вал.
  • Жулев Гавриил Николаевич
  • Гагедорн Фридрих
  • Дитерихс Леонид Константинович
  • Мельников-Печерский Павел Иванович
  • Другие произведения
  • Огарев Николай Платонович - Черняк Я. Огарев
  • Дружинин Александр Васильевич - Шиллер в переводе русских поэтов, изданный под редакциею Н. В. Гербеля. Т. 1
  • Станюкович Константин Михайлович - Станюкович К. М.: Биобиблиографическая справка
  • Волошин Максимилиан Александрович - Гр. Aл. Hик. Толстой. "Сорочьи сказки"
  • Кукольник Нестор Васильевич - Кукольник
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Деревянный чурбан
  • Матюшкин Федор Федорович - Путевые заметки между Царским Селом и Москвою
  • Карнович Евгений Петрович - На высоте и на доле: Царевна Софья Алексеевна
  • Вяземский Петр Андреевич - Л. Гинзбург. П. Вяземский. Старая записная книжка. Примечания
  • Чулков Георгий Иванович - Александр Блок
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 259 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа