Главная » Книги

Козлов Петр Кузьмич - Монголия и Кам, Страница 16

Козлов Петр Кузьмич - Монголия и Кам


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

- на такой высоте, повторяю, в Каме мои спутники почувствовали резкий переход к теплу.
   Голубая река здесь течет в просторной безлесной долине, имея в ширину, в начале декабря, около 40 сажен (80 м); по её поверхности в это время неслось ледяное сало, и у более плавных мест течения образовывались забереги, хотя река в течение зимы, по словам дэргэсцев, не замерзает.
   Переправившись в тибетской ладье на левый берег, А. Н. Казнаков пересек высокий и крутой отрог и прибыл в Дэргэ-Гончен, расположенный по горному скату левого берега речки Сы-чю, на 10 725 футов (3 270 м) над морем. Итак, следовательно, первыми европейцами, посетившими один из больших монастырей Восточного Тибета - Дэргэ-Гончен, являются мои ближайшие сотрудники Казнаков и Ладыгин. На картах, вышедших в свет до опубликования наших съёмок, этому видному пункту отводилось место на правом берегу Голубой реки.
   Дэргэский округ граничит на севере и отчасти на северо-востоке с кочевьями нголоков, на востоке - с Хор, на юго-востоке и юге с округами Гончжур и Таяк, на юго-западе и западе с округами Чамдо и Лхадо и, наконец, на северо-западе и отчасти на севере с восточными хошунами северных тибетцев сининского Кама.
   В памяти нынешних дэргэсцев сохранилось следующее предание о происхождении Дэргэ. Не указывая времени, дэргэсцы рассказывают, что "давно-давно" на месте нынешнего округа жили шарайголы, большая часть которых откочевала куда-то к северу. Оставалось их однако еще довольно много ко времени прибытия в их страну Лингэсура (Гэсур-хан). Воевал ли здесь Лингэсур, покорил ли он страну и подчинил ли её себе - тибетцы об этом ничего не знают, говорят только, что "он был в их земле". Из 33 богатырей Лингэсура, по преданию, в Дэргэ осталось, одни говорят, 13, другие - 17 человек. Эти-то богатыри образовали вместе с коренными жителями, шарайголами, несколько хошунов, население которых с течением времени разрослось настолько, что соседние округа называли Дэргэ - Нам-Дэргэ и Са-Дэргэ, то-есть "Небо-Дэргэ" и "Земля-Дэргэ", сравнивая Дэргэ по населению с двумя мирами, с бесчисленным множеством звезд в одном из них и корнями растений в другом. Названия эти сохранились за Дэргэ до сих пор, несмотря на то, что население округа довольно значительно уменьшилось к настоящему времени, благодаря войнам с соседними округами, особенно с Ньяруном и нголоками, истребившими множество дэргэсцев, а также и вследствие выделения большего числа обитателей Дэргэ в самостоятельные хошуны и целые округа, как, например, Лхадо, Лин-гузэ и другие.
   В настоящее время оседлое население дэргэского округа ютится главным образом по долинам рек Голубой, её левого притока Дза-чю и по другим речкам, впадающим в верхний Янцзы-цзян, и составляет две трети общего числа обитателей Дэргэ, достигающего 85 тыс. человек, или около 20 тыс. семейств. Остальная же треть - кочевники, живущие по горам и нагорным долинам не только в означенном бассейне, но отчасти даже и в бассейне Меконга, например по речке Гэ-чю; особенно много их обитает в области бассейна Янцзы-цзяна, вверх по долине Дза-чю, откуда вероятно и само название Дза-чю-кава, приуроченное ко второй обособленной части округа Дэргэ.
   Весь дэргэский округ управляется потомственным князем - тусы, утвержденным пекинским правительством и подчиненным властям в Чэн-ду-фу. Резиденция тусы, или, как его называют тибетцы, дэргэ-чжалбо, находится в монастыре Дэргэ-Гончен. Собственно Дэргэ в административном отношении делится на 25 хошунов, а каждый хошун в свою очередь представляет от 7 до 12 мелких подразделений или старшинств, заключающих в себе, в отдельности, до 40-120 семейств кочевников или оседлых.
   Для управления отдельными хошунами тусы назначает по одному цзунпону, вероятно с ведома и согласия китайских властей. Цзунпон, или цзонпонь - слово тибетское, означает начальник замка или округа. Цзунпоны проживают в районе подведомственных им хошунов. Назначение же и смещение мелких старшин зависит от хошунных начальников.
   Во всем округе Дэргэ насчитывается свыше 100 больших и малых монастырей с ламами всех толков - желтого, красного и белого. Монастыри расположены главным образом в южной части округа и особенно густо по Голубой реке, среди оседлого населения. Главным монастырём, служащим вместе с тем и резиденцией дэргэского тусы, считается, как то и было замечено выше, - Дэргэ-Гончен.
   Основан этот монастырь был задолго до покорения Тибета китайцами. Дэргэ-Гончен - один из самых древних и известных своею святостью монастырей в восточной части Тибета. Он не без основания сравнивается во многих отношениях с монастырями Чамдо и Гамдзэ, и в нем с давних времен печатается Ганчжур и Данчжур, чего нет ни в одном из этих двух монастырей, что ставит Гончен уже выше их. Книгопечатни Дэргэ-Гончена славятся как лучшие во всем Тибете, не только Восточном, но и Центральном. Даже в Лхасе не режут досок так красиво и четко, как здесь. Печатание священных книг в Дэргэ-Гончене началось позже, но ими теперь снабжаются все монастыри Восточного Тибета.
   Собственно Дэргэ-Гончен представляет собой селение в 400 дворов и монастырь, имеющий 9 кумирен или храмов со множеством прилежащих к ним монастырских построек, вмещающих до 2 тыс. лам. Среди населения тибетцев в Дэргэ-Гончене проживают свыше 10 китайцев, торгующих шелком, чаем, серебряными изделиями и вывозящих в Сы-чуань шерсть, пушнину, мускус, тибетские материи и немногое другое.
   Место самой зимовки, как теперь уже хорошо выяснилось, было выбрано очень удачно. Глубокое ущелье Рэ-чю, богатое скалами, лесами, ягодными кустарниками, альпийскими лугами и населенное оригинальными представителями маммологической и орнитологической фауны, превосходило многие другие в ближайших окрестностях. Лхадосцы, узнав, что мы покупаем шкуры зверей за выгодные для них цены, стали нести нам на продажу всё, чем богата страна. Только благодаря этому мы могли узнать, что здесь водится очень интересный новый зверь джара или джагур (Nemrhoedus khamensis sp. nov.), описанный мною ниже; затем большая летяга, речная выдра, кошки лесная и степная. Превосходные шкуры нескольких леопардов были также приобретены у лхадоских охотников, которые вообще старались доставлять нам добытых ими зверей в тушах, за что, конечно, получали надбавку. Нам же это было выгодно в том отношении, что мы, кроме шкуры зверя, получали и скелет его да вдобавок могли брать размеры зверя непосредственно по туше и препарировать его надлежащим образом.
   Китайский леопард (Felis fontanieri), или "зэг", как его называют лхадосцы, очень распространен в системе верхнего Меконга, по крайней мере в той её части, которую удалось посетить нашей экспедиции. Здесь он ходит чаще в одиночку, но во время любовной поры, которая бывает осенью, в последней трети сентября и первой трети октября, бродит парами, реже по три (два самца). Матери с одним или двумя детенышами показываются на глаза туземцам в апреле. У самки, добытой нами 30 января, внутри найдено два детеныша величиной с крысу.
   Леопард наносит тибетцам ощутительный убыток, давя их скот, главным образом небольших коров, телят и коз; не брезгует также и собаками. Так, однажды ночью этот зверь прокрался к одиноко стоящему в нашем селении жилищу, откуда слышался громкий лай собаки, и, задавив пса, понес свою добычу в лес. На утренней заре хозяин дома, могучий по сложению и слывущий в округе за отличного стрелка, втихомолку направился вслед за зверем. В недалеком расстоянии от дома, в овраге, поросшем высоким кустарником, лхадосец застал леопарда, пожирающего остатки его собаки. Осторожно приблизившись на расстояние не более 10 сажен (20 м), счастливый охотник метким выстрелом в голову уложил леопарда на месте. Больше всего описываемый зверь однако охотится, говорят лхадосцы, на многочисленных обезьян, которых мастерски скрадывает, притаившись в скалах, в то время, когда обезьяны предаются отдыху или забавам. Раздирающий душу крик, по словам местных охотников, всегда служит явным признаком, что пестрый хищник напал врасплох на обезьян и душит или грызет их. В первый момент обезьяны словно теряются, чем и пользуется леопард, успевающий иногда умертвить трех-пятерых из этих безобидных тварей, прежде нежели они успеют опомниться и удрать в скалы.
   Днем зэг показывается редко, отдыхая в это время где-либо в укромном месте. С закатом же солнца, а в пасмурные дни и раньше, этот красавец-зверь покидает свое логовище и идёт на промысел или к недоеденной ранее добыче, какой-нибудь задавленной скотине. В последнем случае туземцы-охотники сторожат зверя. На такую охоту неуверенные в себе стрелки идут по два или по три человека, так как раненый зверь всегда бросается на охотника и мнет его подобно тигру. Здесь, в Лхадо, мне назвали трех таких охотников, которые были более или менее серьезно поранены леопардами.
   Лхадосцы предпочитают устраивать на зэга западню, которая мастерится в лесу из десятка, а то и более тяжелых бревен, связываемых наподобие щита. Последний ставится по возможности на ровную поверхность земли под небольшим углом, оставляющим впрочем достаточно свободный вход для зверя, которого манит внутрь засады голос привязанного к стойке, поддерживающей щит, козленка. Испуганный неожиданным появлением леопарда, козленок бросается в глубь западни, прячась в ямку, нарочно для него устроенную, и тем самым роняет стойку и щит, давящий леопарда.
   Большая, хорошая шкура зверя ценится на месте около 10 лан серебра и идёт главным образом на отделку шуб богатых и знатных тибетцев. Подобные шкуры у тибетцев вообще играют большую роль при обмене подарками. Мясо же леопарда многие лхадосцы едят с удовольствием, считая его очень вкусным.
   Выдра (Lutra), или "саам", как называют её лхадосцы, нередка в реках и речках Восточного Тибета, хотя и предпочитает держаться особенно прозрачных вод, глубоких омутов и соседства нагроможденных на берег или даже в самое русло валунов и скал, равно и древесных зарослей.
   Лхадосцы излавливают выдру при помощи капканов или сторожат её из засады и стреляют наверняка из своих фитильных ружей.
   Летяга (Pteromys melanopterus), или "тэмзи", называя её по-тибетски, раза в три-четыре превосходит своими размерами подобного или родственного ей европейского зверька; её темная, длинная шерсть, пушистый хвост, и широкие летательные перепонки производят в высшей степени внушительный вид, в особенности когда тэмзи перелетает с дерева на дерево. Способность перемещаться у камской летяги замечательная: она летит и в наклонном и в горизонтальном положениях, причём хвост, повидимому, способствует регулированию полета как руль.
   По сведениям туземцев описываемая летяга живет парами в дуплистых деревьях, где устраивает себе гнезда подобно птице. Течка у этих зверьков происходит в первых двух третях января месяца; молодые же, по два или даже по три, появляются на свет в конце марта.
   Питается тэмзи, судя по желудкам, вскрытым у препарированных экземпляров, семенами древовидного можжевельника, хотя лхадоские охотники уверяли нас, что летяга также охотно поедает мелких птичек и мышей, которых мастерски излавливает.
   Следующий зверь, заставляющий всего дольше остановиться на себе, есть "джара", или китайский яман (Nemorhoedus khamensis sp. nov.) - среднее между антилопой и козлом.
   Характерные признаки джара следующие: массивное телосложение, сравнительно небольшая голова, длинные уши, щетинообразная длинная шерсть, переходящая на шее в ещё более грубую - настоящую гриву, и присутствие на брюхе и боках мягкого густого подшерстка.
   В целом Nemorhoedus khamensis представляет собой довольно нарядного зверя, особенно когда быстро несется по опушке леса: голова, его в это время слегка приподнята вверх, а серебристая грива, ниспадая по сторонам, заметно выделяется от раздувания встречным ветром.
   По сведениям, добытым от туземцев, а также отчасти и согласно нашим личным наблюдениям, весною джагур держится одиночками и в весьма трудно доступной местности. Природные балконы, карнизы, крутые обрывающиеся лога дикого каменистого ущелья Рэ-чю - вот обстановка, среди которой живет и где можно встретить описываемого зверя; притом, крайняя осторожность джара к малейшему шороху и его большая выносливость на рану делают очень трудной успешную охоту на него.
   Летом джагур поднимается в верхний пояс гор, от 13 500 до 15 000 футов (4 000 - 4 500 м) над морем, держась гребня хребта или даже его главных скалистых вершин; в это время года звери встречаются по два, самое большое - по четыре экземпляра. Днем они отдыхают где-либо в прохладе нависших скал, у верхнего предела леса или кустарников, с вечернею же зарею выходят на кормежку.
   Любовный период у Nemorhoedus khamensis проходит через последнюю греть октября и первую треть ноября месяцев; самцы в гоньбе за самками издают голос, подобный голосу домашних коз; самцы же из-за права обладания подругами ожесточённо дерутся между собою; бой заключается в бодании или сшибании лбами и тогда, по словам тибетцев, всего легче скрасть и убить зверя. По окончании течки самцы снова отделяются от самок до следующего года. Детеныши, по одному, рождаются в апреле или в мае.
   Поздней осенью и зимой, когда туземцы спускаются иа дно ущелий или долин, звери также покидают вершины гребня и вступают в область оставленных тибетцами кочевий; здесь нередко джара подбирается к складам сена и, поднимаясь на-дыбы, достает его; полакомившись раз-другой, зверь продолжает ходить систематически почти каждую ночь, прокладывая тропинки; подобные же дорожки можно наблюдать также и к месту водопоя.
   Этот интересный новый вид зверя из рода Nemorhoedus описан мною как Nemorhoedus khamensis потому, что мы его встречали только в Каме.
   Кроме перечисленных млекопитающих, окрестностям нашей зимовки свойственны: рысь, куница, альпийский хорёк, медведь, волк, лисица, корсак, барсук, сурок, заяц, скалистая пищуха, домовая мышь (Rattus nitilus), кутора, или землеройка, марал и кабарга.
   Что касается пернатого царства, то среди последнего замечено здесь ещё большее богатство и разнообразие, несмотря на то, что наши наблюдения касаются только оседлых и зимующих птиц; несравненно полнее получился бы список последних за круглый год, так как окрестные места, повторяю, представляют для них самые выгодные условия, особенно в период гнездовья.
   Из 62 видов птиц, отмеченных мной на зимовке и подразделяющихся по отрядам и по образу жизни согласно нижеследующей таблице, можно указать лишь на характерных из их оседлых представителей:

Оседлые

Зимующие

   Хищные (Accipitres)

6

3

   Воробьиные (Passeres)

33

4

   Лазящие (Scansores).

5

-

   Голубиные (Columbae)

2

-

   Куриные (Gallinae)

5

-

   Голенастые (Grallatores)

1

1

   Плавающие (Natatores)

-

2

  

52

10

   Всего

62

  
   Снежный гриф (Gyps himalayensis) и бородатый ягнятник (Gypaëtus barbatus) целыми днями носятся в воздухе, то поднимаясь на страшную высоту, то опускаясь в соседство жилищ человека; наиболее доверчиво к людям держит себя второй из этих царственных пернатых; оба они к ночи всегда улетают в скалы. В течение зимы в лесных и кустарных зарослях, в особенности в ясную и тихую погоду, можно слышать голоса и видеть перелетающих с дерева на дерево, или прыгающих и ползающих по их ветвям или скалам Janthocincla maxima, кривоноску (Pomatorhinus gravivox), бурую кустарницу (Janthocincla kozlowi), Janthocincla ellioti, сороку (Pica p. bottanensis), дятлов - зеленого (Picus canus Guerini), черного (Dryocopus martius) и золöтисто-голового (Picoides funebris), гималайских клестов (Loxia curvirostra himalayana), изящных, маленьких синичек - Leptopoecile sophiae, Lophobasileus elegans, Parus dichrous dichroides, Parus rufanuchalis Beawani, Proparus striaticollis, синицу малую (Parus minor), поползней (Certhia familiaris khamensis et Sitta leucopsis Przewalskii), красивых вьюрков (Carpodacus thura dubius, С roseus, C. trifasciatus, С. rubicilloides), завирушек, держащихся или верхнего предела леса - Laiscopus collaris thibetanus, Prunella immaculata или нижней границы - Prunella strophiata, P. rubeculoides, P. fulvescens, которая своей оживляющей песней первая дает знать о приближении весны в Каме.
   По скатам гор, на опушке леса, часто позволяют любоваться собою белые ушастые фазаны, зеленые всэре или франколины; в густых зарослях, по ручьям, с шумом вспархивает испуганный рябчик. Высоко и не всегда доступно человеку живет в скалах тибетский уллар (Tetraogallus thibetanus), тогда как другой его собрат - кулюн (Tetraophasis szechenyj) - ютится ниже, у верхнего предела древовидного можжевельника; другие обитатели верхнего пояса гор, вьюрки (Fringillauda nemoricola) и белоспинные голуби (Columba leuconota) с выпадением снега всегда спускаются на дно долин и смело кормятся у жилищ оседлых тибетцев.
   Местная зима характеризуется мягкостью климата: почти бесснежном, сравнительной сухостью, довольно прозрачной атмосферой, отсутствием ветров по ночам и утрам и систематическим ежедневным их появлением с западо-юго-запада после полудня.
   Переход от прекрасной осенней погоды к зимней совершается почти незаметно; бесснежная зима мало разнообразит общий пейзаж местности; незначительный снег наблюдается только во время его падения {Первый раз в 1900 году - 8 декабря.}, реже в течение одного или двух последующих дней; лишь по склонам гор, обращенных к северу и покрытых лесом, эти осадки сохраняются более продолжительное время. В самый холодный период зимы, в последней трети декабря и первой трети января, по ночам температура хотя и падает до -26,5®, но днем на солнце настолько тепло, что лед, лежащий по горным ручьям и небольшим речкам, заметно тает; главная же речка Рэ-чю, в Лун-ток-ндо и ниже, до впадения в Меконг, в течение всей зимы не имеет ледяного покрова. В конце того же месяца, отличающегося наибольшей облачностью, лхадосцы удобряют свои поля навозом. Февральское солнце греет ещё более по-весеннему и успешно будит к деятельности жуков и мух. Согретый и холодный воздух часто нарушает равновесие атмосферы, выражающееся в ветрах различных направлений. Свободное от облаков, южное небо манит к себе постоянно: днем - лазоревой прозрачностью, ночью - дивным блеском светил.
   В течение всего ноября и первой трети декабря месяцев в ясные ночи по небу проносились блестящие метеоры, или болиды, из которых один, своей величиной и эффектным падением, привлек внимание многих и служил долгое время предметом самых различных толков.
   Позволю себе привести дословно выписку из метеорологического журнала, ведённого мною в течение всего экспедиционного времени.
   "4 декабря 1900 года в 8 час. 10 мин. вечера местного - чамдоского - времени некоторые из людей отряда экспедиции были поражены и вместе с тем очарованы дивным зрелищем, какое представилось им на северной части небосклона, где от Млечного Пути, против Polaris, вспыхнул значительной величины яркоогненный метеор и быстро понесся, направляясь к северо-востоку, немного севернее созвездия Aurigae. Великолепный метеор во время своего полета осветил всю окрестность, подобно полной луне в безоблачном небе. За улетавшим болидом на мгновение оставался огненный хвост и эффектно исчезали отпадавшие части; больших и малых искр от космического тела отделилось до пяти; само же оно, исчезнув за горы, своим падением среди отдаленных скал или разрывом произвело громообразный гул, который мы все сочли или за действительный гром или за орудийный выстрел. За этим ударом последовало продолжительное, потрясающее воздух, эхо. Услышав ужасный гул, сидевшие в палатке монголы и тибетцы думали, что начинается землетрясение. От начала вспышки метеора до его исчезновения за горы прошло три четверти минуты и еще столько же до того времени, когда последовал громообразный гул. В ту же ночь, в два часа, приблизительно из того же участка неба упал отвесно на юго-запад без звука также порядочной величины метеор, на мгновение оставивший за собой радужный след; в течение же всей ночи в различных частях неба проскользнуло по небесному своду около 30 небольших и малых болидов".
   Первый день нового, XX столетия экспедиция отметила некоторой торжественностью, так как у нас всё еще существовали предметы роскоши: сардины, консервированное молоко и кофе, всевозможные леденцы, коньяк, ликеры, сигары и прочее, тщательно сберегаемо" про такие исключительные праздники или другие дни, чем-либо знаменательные в нашем далеком и продолжительном странствовании
   Сардины и сласти - эти "вкусные заедочки и усладеньки", выражаясь словами незабвенного H. M. Пржевальского, также получали и нижние чины и почти в той же мере, какая полагалась и по отношению к любому из главных членов экспедиции, не позволявших себе никакого излишка и комфорта, наоборот, - с первого дня путешествия с караваном расставшихся с привычками цивилизованной обстановки, до сна на кроватях или койках включительно: все члены экспедиции спали прямо на земле, лишь подостлав под себя войлоки. Короче - мы жили братьями.
   По поводу наших праздников и торжеств туземцы заметили, что скоро и у них настанут такие же дни и что они теперь уже приглашают нас к себе в гости. Лхадосцы к своему Новому году в 1901 году, к 7 февраля - готовились за несколько дней: все чистилось, мылось, прибиралось. И мужчины, и женщины, и взрослые и дети - все приводили в порядок свои лучшие одежды и наряды. Накануне же самого праздника у каждого дома, на открытом теплом воздухе, можно было видеть чуть не поголовное мытье туземцев. В роли куаферов являлись по большей части женщины, на долю которых вообще выпадало много всевозможных хлопот. Кажется, они в течение всей новогодней ночи не смыкали глаз и не покладали рук. Даже ленивые мужья их - и те встретили этот праздник на ногах, при громком чтении молитв, а наш хозяин Церен, молöтобоец, успел кроме того приготовить несколько мани и заблаговременно отнести их на соседний горный выступ. Чуть же забрезжила заря первого дня Нового года, как население Лунток-ндо оставило жилища и сошло на берег речки к заранее приготовленному большому костру можжевельника, который не столько пылал огнем, сколько разносил густой дым, клубами стлавшийся по долине-ущелью. Можжевеловый дым - тот же фимиам, воскуриваемый буддистами своим божествам. Подле жертвенника толпилось особенно много женщин и детей, оживлявших берега речки звонкими голосами. Из хозяев многие еще накануне уехали в ставку своего князя для принесения ему обычных новогодних поздравлений. С восходом солнца нарядные лхадосцы возвратились в дома и принялись за праздничную трапезу.
   В первые дни Нового года родные и знакомые обыкновенно навещают друг друга. Наши монголы-спутники в этот праздник также побывали кое у кого из соседей лхадосцев, в другое же время они предпочитали сидеть дома или уходить со скотом в ближайшее ущелье. Джэрой, бессменный пастух, забравшись куда-нибудь на вершину скалы, так громко читал молитвы о сохранении животных и общем нашем благополучии, что распугивал зверей и птиц, находившихся поблизости. Этот добродушный человек попрежнему был любимцем всего отряда. По вечерам у экспедиционного костра, продолжавшего служить клубом, он потешал моих спутников всевозможными рассказами, но больше всего воспоминанием о совместном с нами странствовании по Тибету. Мы все немало удивлялись, до каких мелочей развита наблюдательность этого, повидимому очень ограниченного, монгола.
   Большим развлечением для наших монголов служили тибетские странники, шедшие в Лхасу или обратно и по дороге почти всегда заглядывавшие в наш лагерь, иногда на несколько дней.
   Всё необходимое в дороге тибетские паломники несли в котомке за плечами, опираясь на длинный посох, служивший им вместе с тем и защитой от злых собак.
   Наши минуты досуга попрежнему разделял Мандрил {Прирученная камская обезьяна (Macacus lasiotis).}, который, по мере надвигания весеннего тепла, чаще и чаще отпускался на свободу. Забравшись по обыкновению на соседнее экспедиционному дому дерево, ловкий зверек подолгу проводил там время в удивительных прыжках с ветви на ветвь, нередко в погонях за пристававшими к нему воронами. Соображая о будущем своего невольного спутника, я попытался было его пристроить одному из местных тибетцев, но Мандрил на пятый день вновь прибежал в наш лагерь и в таком жалком, несчастном виде, что у всех нас вызвал глубокое сожаление, усилившееся под впечатлением той радости, которую проявил бедный зверек при виде всех нас: в глазах и движениях обезьяны нельзя было не видеть выражения просьбы не покидать её. Пробовал я также отпускать Мандрила в стадо его диких собратий, но ничего хорошего не вышло: наш зверек получил несколько пощечин, которыми его щедро наделили дикие обезьяны. После того мы решили больше не расставаться с Мандрилом.
   Гренадеры в заботах о предстоящей дороге сшили для него теплый шерстяной костюм, в котором Мандрил выглядел замечательно комичным: серая курточка с кушаком и колпачек, казалось, парализовали всякое свободное движение зверька, и он превращался в настоящую мумию. Стоило же только, бывало, дать понять Мандрилу, что он может освободиться от одежды, как умный зверек тотчас сбрасывал её долой и возвращался к прежнему оживлению.
   Таким образом наша жизнь на зимовке шла вполне удовлетворительно во всех отношениях. Туземцы, после одного-двух случаев удачного излечения их экспедиционным "лейб-медиком", как в шутку мы называли нашего фельдшера Бохина, стали часто приходить к нам за лекарствами и советами. Из особенно распространенных болезней среди небогатых лхадосцев известны ревматические, происходящие от неблагоприятных условий жизни. Лучшим средством для лечения этих болезней, по словам местных обитателей, служат чамдоские горячие воды, на которые больные ездят купаться.
   Благодаря недалекому расстоянию от Чамдо нас несколько раз навестил, по поручению Даин-хамбо или ближайшего помощника главного чамдоского перерожденца - Пакпалы, наш хороший знакомый, да-лама, давший экспедиции много интересных и ценных сведений.
  

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ОТ ЗИМОВКИ ДО СЕЛЕНИЯ БАНА-ДЖУН

Выступление.- Движение по лхадоским владениям.- Опять на высоком плато.- Встреча с дэргэсцами.- Долина речки Гэ-чю.- Хребет Русского Географического общества.- Бивуак на Голубой реке.- Свидание с послами далай-ламы.- Заметка о Лхасе и ее верховном правителе.- Округ Лия-гузэ.- Хребет пандита А-к.- Пересечение северных гор.

  
   Последняя неделя пребывания экспедиции в селении Лун-ток-ндо прошла в неустанных хлопотах по снаряжению каравана и приведению его в походный порядок: сортировке багажа, переукладке коллекций, пополнении запасов продовольствия и в лечении вьючных и верховых животных. Общее число последних было доведено до 65 (45 хайныков и 20 лошадей), на что потребовалось немало труда и денег.
   Знакомые соседи-туземцы приходили в наш лагерь, уже расположенный вне жилищ лунтокндосцев, и приносили в дар обычные предметы продовольствия - местную "хлеб-соль", сопровождая её своеобразными напутствованиями в дорогу.
   Эти же лхадосцы, накануне нашего выступления с зимовки, устроили в нашу честь хоровод - круговой танец с песнями. И мужчины, и женщины, и взрослая молодежь, разделившись на две равные группы, человек по 12, открыли танцы мерным притопыванием ног, под такт песен, двигаясь то в ту, то в другую сторону. На флангах поместились более опытные танцоры и танцорки, руководившие общим хороводом. Во время ускоренного, оживленного темпа танцоры стройно подвигались на несколько шагов в одну из сторон, во время же его замедления исполняли танец на месте, приподнимая довольно высоко правую или левую ногу, в зависимости от того, в какую из сторон направлялись танцующие. Танец на месте заканчивался общим поворотом танцующих и новым плавным движением в другую сторону или навстречу другому полукругу. Таким образом круг несколько раз смыкался и размыкался. Лучшие исполнители хоровода, получив громкое одобрение со стороны зрителей, входили в экстаз. Лица танцоров и танцорок то краснели, то бледнели, черные глаза загорались блеском, острые взгляды устремлялись куда-то вдаль. Неутомимые дирижеры доводили танцующих до полного изнеможения, и танец оканчивался.
   20 февраля, в 10 часов утра, наш большой караван потянулся вверх по ущелью Рэ-чю.
   Дикое каменистое ущелье постепенно выводило нас на простор, сначала по главной своей речке, а затем по правому её притоку Ю-чю, при котором, за последним прорывом скал, была скрытно расположена ставка лхадог-чжалбо. Местный князь жил, подобно великим ламам богатых монастырей, в просторном деревянном доме, выкрашенном в густой кирпичный цвет. По сторонам, вблизи ставки, виднелись субурганы, а вдоль дороги, извивающейся по долине речки, - булыжные мэньдоны.
   Расположив свой бивуак между ставкой князя и его главным монастырем Мцзоцзе-гомба, у окраины заросли облепихи (Hippophäe rhamnoides), мы имели случай обменяться, хотя и заочно, прощальными приветствиями и подарками. Князь, конечно, дипломатически выразил сожаление, что болезненный недуг не позволил ему принять "дорогих гостей" у себя дома. Совсем иначе отнеслись к нам монахи при следовании экспедиции на другой день подле монастыря Мцзоцзе-гомба, красиво расположенного на скате гор. Здесь наиболее фанатичные из лам, поднявшись на кровлю монастырского храма, махали черными флагами в нашу сторону и трубили в берцовые человеческие кости, давая тем понять их явное недружелюбие по отношению к пришельцам. Это обстоятельство навело на откровенную мысль одного из многих туземцев, сопровождавших нас до дэргеской границы. Умный лхадосец заметил: "В вас ламы вполне естественно видят недругов, потому что в недалеком будущем, через вас же, таких людей, роль этих дармоедов утратится, взамен чего простые смертные свободнее вздохнут". Этим самым либеральный туземец желал сказать, что, какое бы ни было будущее, но оно, во всяком случае, не может оказаться хуже современного административного строя, созданного или непосредственно ламами или при их ближайшем участии.
   Вскоре за монастырём мы оставили и вторую речку, вступив на третью - Ро-чю, по ущелью которой успешно поднялись на луговой мягкий перевал Ванго-ла, имеющий 14 810 футов (4 520 м) над морем и в это время занесенный снегом, в особенности на северном склоне. Полуденный же склон перевала, под влиянием пригревающих лучей солнца, стоял по большей части открытым, что давало возможность кочевникам пользоваться лучшими пастбищами и проживать неподалеку от самого высокого плато, ютясь в боковых ущельицах. Свои черные банаги кочевники на зиму обставляют вспомогательными стенками, сложенными из толстых ветвей можжевельника. С вершины перевала открываются виды на западную и восточную стороны, заполненные горами, в первом направлении - острыми скалистыми, во втором - мягкими закругленными, тянущимися с северо-запада на юго-восток в виде настоящего хребта, омываемого с северо-востока речкой Гэ-чю. С обращенного же к нам юго-западного ската этих гор извивались речонки, составлявшие верховье хорошо нам знакомой речки Рэ-чю.
   По одной из тех речонок на следующий день, 24 февраля, мы поднялись на соседнюю цепь гор, возвышающихся в месте удобного перевала Джам-ла на 16 300 футов (4 970 м) над морем и еще футов на тысячу в главных командующих вершинах. И та и другая цепи на нашем пути слагаются из песчаников {В западной цепи, в области всего пересечения, обнаружен охристый песчаник (серо-бурый, мелкозернистый), в верхнем же поясе восточной - песчаник кварцевый сланцеватый (светлосерый, мелкозернистый), а в нижнем - песчаник иэвестково-слюдисто-глинистый (серо-лиловый очень мелкозернистый).}, к которым, впрочем, у северо-западного подножья главных или северных гор примешиваются: выветрелый охристый сланец, пестрая брекчия биотитового дацита и дацитовый слоистый мелкозернистый туф. Эта лхадоская восточная цепь гор, будучи отделена с северо-запада от хребта Русского Географического общества лишь речкой Гэ-чю, на юго-востоке осложняется его массивным меридиональным хребтовым лучём, типично выраженным на всём своем протяжении между реками Голубой и Меконгом. Вообще лхадоский округ, да вероятно и соседний с ним ньярунский представляют очень сложный рельеф, в котором топографически правильно разобраться довольно затруднительно. Среди общего высокогорного района частным кульминационным пунктом нагорья является перевал Гэлэгон-ла и окрестные горы, откуда по всем четырем главным направлениям стремятся второстепенные речки, распределяющиеся на два соседних бассейна.
   В этом месте нагорья, на перевале Джам-ла, мы вынесли на себе ужасные невзгоды зимы, так как снежный шторм, начавшийся с утра, не прекращался до полудня. Виды с перевала хребта, занесенного глубоким снегом, были конечно закрыты, и мы подвигались вперед чуть не ощупью. Сильные порывы бури относили в сторону и людей и животных, кренившихся под её ударами. Всем было тяжело, но больше других выстрадал, разумеется, бедный Мандрил, который сам попросился к одному из вблизи следовавших казаков, Жаркову, под защиту его широкой теплой груди, где благополучно и просидел до остановки каравана при урочище Джа-джун.
   В более сносную погоду и по лучшему пути - вниз по долинке речки Джам-чю, наш караван успешнее двигался к границе округов Лхадо и Дэргэ - речке Гэ-чю, на левый берег которой мы вскоре и вступили, миновав по дороге большой мэньдон и часовню. Кругом нас открывался довольно широкий горизонт. На юго-востоке, к верховью Гэ-чю, прилегали мягкие холмы, отливавшие на солнце яркой желтизной уцелевших лугов. Там и сям виднелись стойбища тибетцев и их многочисленные стада яков и баранов. По левому берегу Гэ-чю группировались лхадосцы, по правому дэргэсцы. По просьбе первых мы расположили свой лагерь на лхадоской территории. Чиновники соседних округов, прилежащих к границе хошунов, приступили к предварительным переговорам о дальнейшем движении экспедиции, принимая в соображение наше желание следовать через монастырь Дэргэ-Гончен.
   Речка Гэ-чю в верховье была скована льдом, ярко блестевшим своею серебристой поверхностью, более и более расширявшеюся по мере простирания к северо-западу. Размер и общий характер этой речки близко подходят к таковым Рэ-чю; и здесь, по мере приближения к долине Меконга и её многоводного притока Дзэ-чю, описываемая речка глубже погружается в каменное тесное ущелье, где в это время, днём, довольно тепло и по южным склонам начинает пробиваться молодая растительность. Из птиц на верховье Гэ-чю к прежним или отмеченным для нагорья добавляются: орел бурый (Aquila nepalensis), маленький сокол, похожий на дербника, сарыч, вьюрок Тачановского (Onychospiza taczanowskii), большой тибетский жаворонок (Melanocorypha maxima), крохаль и одинокий турпан, по всей вероятности пролетный.
   Дэргэсцы, заранее прознавшие о времени и направлении движения экспедиции, выставили на своей границе отряд силой до 150 человек, в целях воздействия на лхадосцев, чтобы те, с своей стороны, уговорили русских избрать северную дорогу на Хоргамдзэ, а не среднюю, как того желали русские, или южную, проходившую в трудно доступной местности.
   Не желая навлекать на экспедицию нареканий, я согласился следовать северным путём тем охотнее, что пересечение горной страны в этом направлении было совершенно новым, а поэтому и более интересным.
   После такого решения воинственный пыл дэргэсцев исчез. Высоты правого берега Гэ-чю, занятые их сторожевыми разъездами, стали освобождаться; из оврагов, там и сям, начали показываться спешенные воины и разъезжаться или расходиться восвояси. Жилища, державшиеся словно в осадном положении, вдруг обнаружили обычгую деятельность, стада потянулись на пастбища, тибетки побрели за топливом, словом - всё вошло в мирную обстановку, и дэргэсцы вместо врагов сделались весьма доброжелательными, спеша с разных сторон в наш лагерь с предложением купить у них баранов, масла и прочих жизненных продуктов. Под таким приятным впечатлением мы окончательно расстались с вполне успокоенными лхадосцами.
   Дальнейшими нашими спутниками являлись дэргэсцы, которые, став в дружелюбные отношения, просили нас показать им наше вооружение. Опять, как и прежде, повторилась показная стрельба из трехлинейных винтовок, а также и стрельба дробовыми ружьями. Туземцы при виде наших ружей приходили в недоумение и вместе с тем в дикий восторг. Меткость винтовки, дальность полета пули и её страшное разрушительное действие совершенно отуманивали головы тибетских номадов, рассказывавших потом про русские мим-да всевозможные чудеса.
   Два дня экспедиция двигалась по долине речки Гэ-чю, обогащавшейся притоками с той и другой стороны. Горы теснились и вырастали в более массивные формы. В середине пути от Гэ-чю, между, правым притоком Сим-да и левым Бом-да, поднимается на водораздельный хребет Русского Географического общества дорога в Дэргэ-Гончен. Кочевое население попрежнему ютится в боковых ответвлениях. На каждом шагу встречались большие стада довольно зажиточных тибетцев.
   1 марта мы достигли правого притока Гэ-чю - небольшой речки Го-чю, где в устье и устроили дневку. Здесь, с понижением местности до 12 710 футов (3 880 м) над уровнем моря, опять появились высокие травы, почему-то уцелевшие до сего времени, различные кустарники и древовидный можжевельник. Вместе с изменением флоры изменилась и фауна, в особенности орнитологическая; опять появились белые ушастые фазаны, дрозды Кесслера, красные вьюрки и другие непременные посетители бивуака - сороки, вороны и черные вороны, которые, как и всегда, предпочитали держаться вблизи нашей кухни и не упускать случаев поживиться её отбросами. Интересно, что среди черных воронов нам не раз приходилось наблюдать в Каме таких, которые имели на шеях красные тесемочки или снурки с кисточкой, повязанные на манер тибетских священных снурочков "цзангя".
   Речка Гэ-чю, которую мы теперь оставляли, здесь уже имеет в ширину до 20 сажен (40 м) при глубине в месте брода в 2 фута (около 60 см) и катится стремительнее, будучи в это время свободной от льда, по крайней мере по середине русла. Насколько хватал глаз, Гэ-чю направлялась к северо-западу, теряясь в прорываемых ею горах, среди которых, по словам туземцев, эта речка, последовательно склоняясь к западу и юго-западу, впадает наконец в реку Дзэ-чю, немного выше её слияния с Меконгом. Общее протяжение Гэ-чю, считая и извилины, доходит до 150 км; по верхнему и среднему течению её ютятся кочевники, в низовье же обитает оседлое население.
   Наш бивуак ежедневно посещался многими дэргэсцами; эти тибетцы то и дело приезжали и уезжали, внося своего рода оживление. Местный чиновник также являлся несколько раз, выразив экспедиции обычное внимание подношением шкуры лисицы и хадака, С главным же чиновником - Бдуйму-Гачи - мы уже успели завязать прочное знакомство, ведя беседы и в дороге и на бивуаке.
   Из дальнейших откровенных разговоров с тонкором мы пришли к общему заключению, что простые обитатели округов Восточного Тибета в основе своей имеют много добропорядочного, но беда в том, что они страшно забиты произволом чиновников и лам. В большинстве случаев ни семья ни имущество простолюдина-тибетца не гарантированы: приказа влиятельного чиновника выдать для него одно, прислать другое, принять в дом, слывущий красавицей хозяйкой, предвестника почетного ночлежного гостя - его богато отделанную саблю или иную вещь, - не должен никто ослушаться, иначе жестокое наказание ожидает всякого из тибетцев, дерзнувшего противиться желанию властного и надменного бэй-ху. Последний в исключительных случаях не задумается даже пригласить в себе такого несчастного собрата, ясно понявшего совершившийся над ним приговор, и предложить ему, под видом "приятельской" чашки вина, проглотить отравленный напиток... Местным начальникам ничего не стоит подвести под телесное наказание любого ненавистного тибетца; о чувствах общечеловеческого достоинства здесь не имеют понятия: все основано на силе и богатстве, причём очень часто первая подчиняется второму.
   Всю последующую неделю, с 3 по 10 марта, экспедиция провела в области третьего или среднего пересечения хребта Русского Географического общества, а именно - в той его части, где этот могучий водораздел, не менее могучих рек Голубой и Меконга, разделен на две высоких скалистых цепи, поднимающихся в главных вершинах до 18 000 футов (5 490 м) над морем, и простирается в ширину по-кратчайшему расстоянию около 70 км. Подъём на ту или другую цепь с юга, где снеговой покров обнаруживался лишь в верхнем поясе гор, более или менее доступен; спуски же на северную сторону ужасно круты, каменисты и по причине глубокого снега стоили нам неимоверных усилий и трудов, помимо холода и прочих связанных с ним невзгод.
   Хребет Русского Географического общества слагается: в южной цепи из зелено-розоватого фельзитового порфира (с прожилками кварца), развитого по гребню, светлосерого плотного известняка с белыми прожилками кальцита в верхне-среднем поясе и серого глинистого, местами известковистого сланца и лиловато-серого туфа и брекчий биотитового дацита в нижнем, одного и того же южного склона; кроме того в нижнем же поясе рассматриваемого склона, при теплом ключе Пэ-чюни, температура которого 3 марта в 8 часов утра была 34®, обнажаются, в виде обособленного холмика, буро-желтый натечный известняк с охрой, жеода известкового шпата и светложелтый волокнистый известковый натёк; что же касается северной цепи, то последняя развивает красно-фиолетовый известково-слюдисто-глинистый сланец и таковой же мелкозернистый песчаник по гребню, а пониже, в пределах верхнего и среднего поясов северного склона гор, - розовато-белый неяснозернистый кварцит и различные известняки, в нижнем поясе мелкозернистый глинистый песчаник и буро-желтый охристо-глинистый сланец. Предгорье и прилежащие береговые террасы верхнего Янцзы-цзяна слагаются в основе своей из галечника, последовательно переходящего в серо-бурый слоистый известково-слюдисто-глинистый песок, а этот последний в пористый известково-слюдистый супесок.
   В сентябре 1896 года, по словам туземцев, в кумирне Чункор-гомба и её ближайших окрестностях произошло сильное землетрясение, разрушившее как сам монастырь, так и соседние селения и завалившее многие ущелья каменными глыбами и осыпавшейся почвой.
   Особенно дикое и подавляющее впечатление производят горы в тесном промежутке между двумя высокими цепями хребта Русского Географического общества, где небольшая по протяжению, но многоводная речка Бар-чю, с крутым падением и бешеным стремлением вод, ведёт борьбу со скалами и порогами, нагроможденными в хаотическом беспорядке в теснине северной цепи, не предоставляющей никакой возможности для движения каравана. Бешеная речка Бар-чю словно стальная змея разрывает передовые горы, шумно клокочет и пенится на дне темной расщелины и далее, по направл

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 191 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа