Главная » Книги

Козлов Петр Кузьмич - Монголия и Кам, Страница 6

Козлов Петр Кузьмич - Монголия и Кам


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

кие каскады и резервуары были скованы льдом.
   Характерным представителем животного мира, в обособленных горах Ябарай, является добытый нами, но еще не описанный интересный каменный баран, или аргали. Рост, окраска зверя, а также размер и форма его рогов дают основание предполагать, по четырем добытым отличным экземплярам, что это может быть новый вид. Среди пернатого царства замечены следующие представители: высоко в синеве неба кружили бурые грифы (Aegypius monachus), в соседних скалах ворковали каменные голуби (Columba rupestris), громко кричали скалистые куропатки (Alectoris graeca); в нижнем поясе гор, по кустарникам, ютились завирушки (Prunella fulvescens), тихое, приятное пение которых в теплые дни разносилось по сторонам.
   У южного крутого подножья описываемых гор находятся развалины некогда богатой кумирни Нагайн-дарэйн, свидетельствующие об ужасах дунганского разгрома. В разбитых котлах сохранились кости заживо сваренных дунганами лам. По общему хаосу можно было видеть, что мятежники застали служителей монастыря врасплох и не пощадили никого и ничего. В одной из темных комнат в углу висела парадная ламская шляпа - прежнее достояние настоятеля, которая взята мною в общую сокровищницу экспедиционных коллекций.
   Эта шляпа состоит из полукруглой правильной формы тульи и чуть-чуть загнутых вверх полей. Цвет бумажной материи, покрывающей снаружи соломенную основу шляпы, - желтый, внутренняя же подбивка полей - из красного шелка; ко внутренности тульи прикреплена серая волосяная сетка, ниже которой, по основанию тульи, проходит кожаный околыш, шириною около дюйма (25 мм); при надевании шляпы околыш непосредственно соприкасается с головой, и сама шляпа, во избежание срывания ветром, прикрепляется шнурками, завязываемыми под подбородком. Поля шляпы, равно и основание тульи, оторочены узкими шерстяными тесемками, числом до шести. Верхушку шляпы украшает плетеная из шелкового красного шнурка шишечка, которую монголы называют чжинсэ; самым же важным отличием шляпы считается звездообразная фигура, вышитая на верхней половине тульи. Изображенная в каждом из пяти концов этой фигуры гексаграмма долгоденствия "хор-тад" ламаистов представляет видоизмененный китайский символ "то", имеющий одинаковое значение.
   Непосредственным продолжением этих Ябарай на северо-востоке служит гряда разрозненных или расчленённых, то понижающихся, то повышающихся, высот и горок, примыкающих значительно повышенною группою Хан-ула к маршруту покойного H. M. Пржевальского.
   Вблизи гор, у их южной подошвы, проходит большая караванная дорога из Гань-чжоу, севернее Алаша-ямыня, в Пекин.
   Подобные две большие дороги, направляющиеся от города Су-чжоу и от среднего течения реки Эцзин-гол к Алаша-ямыню, экспедиция пересекла в северной половине песков Бадан-чжарэнг; по последней дороге прошёл А. Н. Казнаков; таким образом наши маршруты пересекаются при колодце Кудо-худук. По словам монголов, нас сопровождавших, эти дороги доступны для движения караванов с осени до весны; в недавнее еще время сучжоу-алашаньский путь имел станции и по нему часто скакали курьеры в обе стороны.
   От гор Ябарай до Лян-чжоу тянется слабо пересеченная местность {Высоты и кряжи слагаются тут из гнейсо-граннтов или гранито-гнейсов, диорита, фельзитового порфира и, в незначительном количестве, из кварцев.}, которую в середине оживляет река Шуй-хо, берущая начало в Нань-шане и стремительно пробегающая вдоль нашего пути среди плоских и низких берегов. Китайцы-земледельцы выводят из Шуй-хо множество арыков для поливки тщательно возделываемых полей. Водами восточных рукавов пользуется и город Сого-хото, или, как называют его китайцы, Чжэнь-фань, отстоящий от Лян-чжоу к северо-востоку в 100 верстах.
   Несмотря, на большой расход воды для орошения полей, река Шуй-хо уносит значительный остаток её вглубь песков, где образует озеро до 30 вёрст в окружности, называемое монголами Хара-нор. Мы устроили дневку на западных рукавах Шуй-хо; здесь людьми отряда было убито девять антилоп боро-дзере. Лучшие шкуры зверей взяты в коллекцию, мясо же пошло целиком для продовольствия, так как баранов у нас уже не было.
   Город Сого-хото, как и все китайские города, обнесён стеной, в данном случае глиняной. Внутри её сосредоточены управление, базар и вообще собственно городское население. Вне города, вблизи стен, красуются кумирни, а вокруг тянется оазис, на котором помещаются отдельные фермы земледельцев. На пройденной экспедицией части оазиса всюду сновали китайцы верховые, пешие и на высоких двухколесных арбах; среди этого занятого люда толкались в качестве зрителей подростки с корзинами в руках, тщательно подбиравшие отбросы или помет животных. Китайчата всегда с нетерпением, дрожа от утреннего холода, ожидали ухода нашего каравана и, как только он трогался, стремительно, словно стая голодных собак, набрасывались на аргал, поспешно наполняя им свои корзины; конечно, в таких случаях между длиннокосыми мальчуганами нередко являлис недоразумения, кончавшиеся обыкновенно смехом или легкой перебранкой.
   Проходя возле китайских домов-ферм, мы развлекались картинами из жизни их желтолицых обитателей. У каждой фанзы копошились куры с гордо расхаживающим красивым, выхоленным петухом; там и сям бродили свиньи, собаки; на крышах домов ворковали голуби, на которых лукаво посматривали кошки, греясь на солнце и вытягивая свои коготки.
   Вдоль нашего пути собирались зеваки; иногда буквально все придорожное население выходило на улицу и с любопытством разглядывало "заморских дьяволов" (ян-гуйцза).
   Среди ферм и полей по всему оазису попадалось на глаза множество могил. Часто гробы стояли на поверхности земли, а ближайшие к дороге даже бесцеремонно задевались мимо проезжавшими арбами. Тяжелое впечатление произвел на нас валявшийся в колее большой дороги труп ребенка, значительно поглоданный собаками.
   С сожалением мы расстались теперь с последними монголами, так усердно посменно служившими нам на всем протяжении пути по Гоби. Пустыня и её обитатели номады сменялись китайской культурой.
   18 января, накануне китайского нового года, экспедиция прибыла в город Лян-чжоу. Более чем полтора месяца мы пробыли в движении через величественную пустыню Гоби, пройдя съёмкой около 900 км пути.
   Вась этот день мимо нашего бивуака, расположенного у северной окраины города, двигались китайцы в город или обратно, запасаясь необходимым к празднику. На могилах предков сжигались всевозможные фигуры, вырезанные из бумаги, и разбрасывался мелкими кусочками хлеб - приношение покойникам. В сумерки взвился над крепостной стеной красный фонарь и открылась учащённая пальба из пушек, прерываемая дробью множества ракет и хлопушек. Всю долгую ночь непрерывно шла канонада.
   Ранним утром на второй день показалась из города огромная толпа народа, среди которой пестрели парадный зонт, трезубцы, красные костюмы и прочее. Это был кортеж дао-тая (губернатора), ехавшего на носилках. Последний жаловал ко мне с визитом. Симпатичный старик, украшенный генеральским шариком, бодро вошел в юрту, где оставался около получаса, беседуя главным образом на обычную в подобных случаях тему. Особенно интересовался дао-тай пустынной дорогой, по которой я только что прошел с караваном, и ужасался гобийским холодам и невзгодам. На мою просьбу об оказании содействия по найму подвод для багажа экспедиции губернатор ответил, что "об этом уже сделаны все распоряжения и завтра, несмотря на праздники, на ваш бивуак явятся требуемые телеги". Слова почтенного дао-тая оправдались.
   Чтобы ещё больше закрепить хорошие отношения с губернатором, я, через час по отъезде дао-тая, послал ему и его помощнику приличные подарки, с вручением первому и моей визитной китайского образца и по-китайски написанной карточки, уведомлявшей о моём скором к нему приезде. В полдень было готово и наше шествие к губернатору. Впереди шел переводчик Бадмажапов в нарядном шелковом халате, затем верхом на серой лошади ехал я, имея за собой парадный конвой из пяти человек гренадер с фельдфебелем во главе. Гренадеры были в новых мундирах с ружьями "на плечо". В общем шествие было красивое. Китайцы не замедлили составить длинный хвост; некоторые забегали вперед, встречные останавливались, толпились вокруг и созерцали стройное движение видных гренадеров. Мы проследовали по главной улице, состоявшей из запертых, по случаю праздников, магазинов, переполненной разодетыми китайцами. Вблизи губернаторского дома шли всевозможные представления, вроде наших балаганов, и раздавались звуки заунывной, свистящей музыки; тут же открыто читались публичные лекции. Во дворе дао-тая не смолкала трескотня хлопушек, а при нашем въезде раздалась и встречная пальба. У себя дома дао-тай был еще любезнее и предупредительнее. Мой визит продолжался столько же времени, сколько и губернаторский у меня. Обратно мы пошли в прежнем порядке, сопровождаемые, как и по пути к губернатору, многолюдной толпой.
   Вступив в провинцию Гань-су и следуя по большой принаньшанской магистрали, мы часто любовались на исторический памятник Китая - Великую китайскую стену, гигантскою змеею извивавшуюся по гребням гор. Здесь мы вступили в область, порядочно изученную русскими путешественниками, а потому при дальнейшем изложении очерка путешествия до Восточного Цайдама я буду более краток.
   Перевалив крайнюю на севере гряду Нань-шаня и спустившись в долину речки Чагрын-гол, мы ненадолго остановились в одном ближайшем ущелье с целью устроить временный склад части багажа экспедиции и дать отдых на хорошем пастбище наиболее усталым верблюдам. С остальным, же, главным и всегда необходимым имуществом на лучших верблюдах, я направился в Чортэнтан, который теперь был отделен от нас только стеною Северо-Тэтунгского хребта. Наш путь вниз по Чагрын-голу шел до впадения в него справа Ярлын-гола. Живописным, частью лесным, частью альпийско-луговым ущельем этого последнего мы, без особенного труда, поднялись на перевал У-да-лин (11 350 футов (3 469 м) над морским уровнем) и у его южного подножья имели приятную стоянку.
   Везде на нашем пути двигались люди: китайцы, дунгане, тангуты; но теперь нас занимала главным образом грандиозная природа Нань-шаня: перед нами вставали могучие хребты и глубочайшие ущелья, наполненные шумом пенящихся вод; в соседних лесах и кустарниках не смолкали голоса массы разнообразных птиц. Богатая горная жизнь пробуждала в нас стремление к естественно-историческим исследованиям.
   На последнем ночлеге к Чортэнтану прибыл к нам навстречу В. Ф. Ладыгин, привезший полученную в Синине небольшую почту - первую со дня выступления экспедиции из Алтайской станицы.
   Познакомившись с хребтом Куку-томэрты на протяжении свыше 200 вёрст и убедившись в том, что эти горы составляют непосредственное западное продолжение Нойон-богдо, Ладыгин взял курс к юго-востоку и достиг Су-чжоу. Весь маршрут моего сотрудника вышел в 1020 вёрст (1090 км), пройденных съёмкою. За исключением жаркого лета по описанному пути следуют караваны из Западной Монголии в Су-чжоу и обратно. Туда монголы отправляются за хлебом, - китайцы везут в Монголию предметы первой необходимости в жизни кочевников, а также и водку. Из Су-чжоу В. Ф. Ладыгин на наёмных подводах проехал по большой принаньшанской дороге до условного пункта - Чортэнтана.
   На следующий день после тяжелых крутых подъёмов и скользких от выпавшего снега спусков мы увидели, наконец, с ближайших к Тэтунгу высот давно ожидаемый Чортэнтан. Обойдя скалистую, круто обрывающуюся к реке, гору, где тропинка капризно извивается иа головокружительной высоте, караван благополучно спустился в ту часть долины, которая приютила монастырь. Вдали, на правом берегу реки, виднелась приветливая когда-то луговая площадь, теперь же темная, взъерошенная - та самая, которая служила несколько раз местом для бивуака экспедициям покойного H. M. Пржевальского, а выше по горам тянулись густые леса, в которых столько раз охотился великий путешественник. Тэтунг, еще не успевший вполне сбросить с себя ледяного покрова, глухо рокотал, показывая впрочем кое-где свои дивнопрозрачные, голубые воды и каменистую постель. Еще час, и мы успели устроиться своим бивуакам у нижней зоны лесов.
   С первых дней пребывания в Чортэнтане, мы стали, по заявлению старейших лам этого монастыря, приветливо встретивших экспедицию, их "дорогими гостями". Как прежде, так и теперь нам были разрешены охотничьи экскурсии везде в окрестностях, за исключением лишь одной горы, расположенной недалеко от храмов.
   Устроившись в Чортэнтане на продолжительное время, я командировал, успевшего отдохнуть В. Ф. Ладыгина и фельдфебеля Иванова за оставшимся в долине Чагрын-гол багажом и верблюдами. В половине февраля экспедиция собралась воедино: прибыл и А. Н. Казнаков, блестяще доведя до конца принятую на себя программу разъезда. Вот в общих чертах отчёт о его гобийской поездке.
   Оставив главный караван в кумирне Цзурахай-дацан, Казнаков двинулся 4 декабря к юго-западу поперек северной части пустыни, до озера Эцзни-гол. Здесь мой сотрудник прошел съёмкой вокруг озер Сохо-нор и Гашиун-нор; далее он направился вверх по долине к ставке торгоутского бэйле. Пройденное низовье долины простирается от 20 до 30 вёрст шириной, где река Эцзин-гол имеет два главных - на западе Морин-гол, на востоке Ихэ-гол - и несколько второстепенных рукавов. Следует заметить, что река Эцзин-гол только в своей средней трети течёт одним руслом и именуется Эцзин-гол; по разделении же её на большие и малые ветви это название не сохраняется. Западная ветвь - Морин-гол - направляется в озеро Гашиун-нор, восточная же - Ихэ-гол - делится вблизи озера Сохо-нор в свою очередь на два рукава, нз которых правый впадает непосредственно в Сохо-нор, имеющее до 40 вёрст в окружности и обильное рыбой; излишек вод этого рукава сливается с правым рукавом речки Нарын-гол, соединяющей Сохо-нор с озером Гашиун-нор. Первое из озёр, будучи проточным, содержит пресную воду; второе же, имеющее вдвое большую замкнутую окружность, солёное. Берега озёр, равно как и низовье долины, густо поросли камышом, в котором скрываются волки, рыси, лисицы и другие более мелкие зверьки. Вверх по долине замечены древесные заросли (Populus).
   Торгоутский бэйле принял моего сотрудника радушно и дал ему возможность организовать караван из свежих верблюдов с целью пройти пустыню от Эцзин-гола до Алаша-ямыня, т. е. положить на карту вторую, юго-восточную диагональ. Последнюю, большую часть пути по пустыне А. Н. Казнаков прошел равнинною частью Гоби, обильной сыпучими песками - Бадан-чжарэнг, среди которых нередко встречались большие и малые солончаковые котловины, поросшие камышом, гребенщиком, хармыком, караганой и другими формами пустынной растительности. В области озёр Эцзин-гол товарища и его спутников донимали морозы, доходившие до -45®.
   Во избежание большой дороги А. Н. Казнаков направился из Алаша-ямыия вновь пустыней по направлению к Лян-чжоу. Последний путь носит характер, подходящий к таковому центральной пустыни: беден водою, обилен песками, между которыми спорадически залегают лёссово-глинистые площадки с выпотами соли. Общий маршрут положительной поездки товарища простирается до 1 400 вёрст (1 500 км), пройденных съёмкою десятивёрстного масштаба.
   Таким образом последний, почти совершенно неисследованный до нас угол Гобийской пустыни наконец открылся для науки. Съёмка покрывала собой горную и равнинную части пустыни, представляя в общем линию свыше 3 тыс. вёрст длиною.
   Монастырь Чортэнтан, или Тен-тан-сы, как его называют китайцы, впервые был посещен H. M. Пржевальским, о котором старейшие ламы до сих пор хранят самое лучшее воспоминание и берегут портрет моего учителя как драгоценность. Надо заметить, что и покойный путешественник, пребывая даже у себя на родине, нередко вспоминал этот богатый природою уголок, памятный ему, как натуралисту, по лучшим охотам на птиц, среди которых было добыто до десятка новых форм. Еще не будучи путешественником, а только готовясь в таковые, я так много слышал о горах провинции Гань-су вообще, о Чортэнтане же в особенности, что потом многое узнавал сам, экскурсируя в этих местах. После Чортэнтана естественника может удовлетворить только Кам.
   Сам монастырь, прижатый к скалистому подножью священной горы, расположен на левом берегу многоводного и шумного Тэтунга, в некотором отдалении от края террасы, круто обрывающейся в его прозрачные, пенящиеся воды. Северные склоны противоположного берега сверху донизу укрыты густым хвойным лесом, к которому во многих местах примешивается и лиственный. Там же, на правом берегу, на прибрежных террасах, в летнее время волнуются поля ячменя и пшеницы и кое-где разбросанно стоят небольшие домики или фанзы местных тангутов и пришельцев-китайцев. Из окон монашеских келий можно любоваться самыми красивыми видами.
   Монастырь Чортэнтан основан около 450 лет тому назад при Минской династии. Основание ему положили трое лам: Моко-Цорчжи, Дургу-лама и Моко-Сыргань; в течение первых 250 лет община была незначительная, затем, при Нданьма-лама, ставшем впоследствии её настоятелем, она стала быстро разрастаться. Нданьма-лама отдал монастырь под покровительство гэгэна Донкор-Манжушри, даровавшего ему средства на постройку главного храма Мдогун, сохранившего приличный вид еще и до сего времени. Главное божество храма, стоящее внутри, слева от входа, называется Цэг-ваг-мед; направо же от входа находится статуя знаменитого реформатора ламаизма Цзонха-вы. Второй храм построен лет 75 тому назад подвижником Ксеркын-ламой. Этот последний удалился перед смертью в горы Амноэмачин - Северо-восточный Тибет и поселился в пещере подле кумирни Ариг-рарчжа-гомба; там он и умер, завещав не искать ему перерожденца.
   По штату в монастыре Чортэнтане полагается 800 лам, но налицо имеется лишь половина. Настоятелями монастыря являются чередующиеся по старшинству гэгэны; каждый может занимать кафедру неопределенное число лет, по желанию, но совершенно отказаться не может. Следующим за настоятелем лицом является ши-чжун, юрисконсульт, назначаемый китайцами. Его обязанность - сноситься со светскими и духовными властями по всяким монастырским и мирским делам: он же и опекун, и смотритель, и казначей, и эконом монастыря; в наше пребывание в Чортэнтане эту должность отправлял Цорчжи-лама.
   Тэтунгские тангуты Чортэнтанского района состоят в прямом подчинении ламе Цорчжи или бэй-ху, как он называется в светском отношении, и кроме того имеют в городке Пинь-фань китайского начальника, которому ежегодно вносят через указанного бей-ху повинность, заключающуюся в хлебе и деньгах. Обыкновенно главными плательщиками являются более зажиточные семьи, вносящие до 30 лан серебра ежегодно; бедняки же или совершенно избавлены от повинностей, или же платят их в очень ограниченном размере. Всех тангутов в рассматриваемом районе до 200 семейств.
   Занятие чортэнтанских тангутов состоит в скотоводстве и земледелии. Из скота местные жители разводят лошадей, яков, баранов, коз и так называемый рогатый скот; поля же засевают ячменём и пшеницей.
   Население ютится частью по долине самого Тэтунга, частью по его боковым ущельям. Помимо глинобитных фанз здесь обыкновенны бревенчатые домнки, устраиваемые исключительно тангутами, нередко на высоких, живописных скатах.
   Домашняя обстановка тангута сильно напоминает таковую же китайца, располагающего свои фанзы среди построек коренных обитателей. Осевшие на постоянное жительство китайцы платят собственникам-ламам за право пользования землей своим половинным трудом.
   В двух небольших переходах от Чортэнтана вниз по Тэтунгу, в расширенной части долины левого берега, расположен небольшой городок Лянь-чен, населенный окитаившимися далдами. Управляется он, как и все земледельческое население этого округа, наследственным князем лоту-сын. Ляньченцы живут в опрятных домиках-фанзах, окружённых тенистыми садами и парками.
   За два года до нашего прихода в Чортэнтан, следовательно в 1898 году, в июле месяце, от длившегося целые сутки ливня Тэтунг, по словам лам, необычно поднялся и выступил из своих крутых берегов, нанеся таким образом прилежащим селениям громадное опустошение. Вода лилась всюду; маленькие ручьи превратились в грозные потоки, сам же Тэтунг явил свою ужасную мощь, яростно набрасываясь на все лежавшее на его расширенном пути. Рёв расходившегося Тэтунга заглушал всё в окрестности: "казалось, - говорили ламы, - он в страшном гневе решил поглотить всё живущее по его берегам человечество". Следы разрушений, учиненных рекою, заметны были еще и теперь. В наше пребывание в Чортэнтане раннею весною Тэтунг спокойно, хотя в то же время величественно, катил свои голубые волны. Бивуак экспедиции более чем на месяц расположился на луговой террасе правого берега, вблизи той разрушенной наводнением площади, где под тополями укрывались шатры экспедиции H. М. Пржевальского.
   В течение всего проведенного здесь времени мы ежедневно экскурсировали в окрестных лесах, охотясь за зверями и птицами. Ближайших же нашему бивуаку пернатых, в особенности красивых фазанов (Phasianus с. Strauchi), которые частенько в виду наших палаток разгуливали подобно домашним птицам, мы старались охранять и не беспокоить. Из соседнего леса доносились голоса ушастых фазанов (Crossoptilon auritum), реже - зеленых сэрмунов или франколинов (Ithaginis sinensis); пение же мелких птичек ласкало наш слух почти ежедневно, в особенности в ясное, тихое утро или вечер. То же пение манило скорее под лесную сень, где бывало, усевшись на мху, с удовольствием, даже больше - с наслаждением проводишь несколько часов в наблюдении над их интересным образом жизни. Тут, вблизи, по стволу могучей ели, скользят пищуха-сверчок и поползень (Certhia et Sitta), рядом с ними монотонно стучит черный дятел (Dryocopus martius). Там, цепляясь за веточки, с дерева на дерево перелетают синицы - Leptopoecile sophia, Lophobasileus elegans, Parus dichrous dichroides, Parus rufonuchalis Beawani, повыше гималайские клесты (Loxia curvirostra himalayna); в гущине ягодных кустарников спрятались Carpodacus dubius, по соседству с которыми невидимкой прыгает по земле или нижним веточкам крапивник (Troglodytes pallidus). Одновременно из глухого леса слышится свист местного рябчика (Tetrastes sewertzowi), которому порою вторят голубой и зеленый фазаны. Там и сям над лесом и скалами гордо проносятся орлан-беркут или бородатый ягнятник.
   Наша орнитологическая коллекция скоро пополнилась лучшими обитателями здешних лесов, кустарников и альпийских лугов. Маммологическая - также обогатилась шкурами оленей, кабарги и летяг; последние, в теплые февральские вечера, оригинально перемещались по ветвям высоких вековых тополей. Ганьсуйская летяга оказалась новой; ее описал К. А. Сатунин, как Sciuropterus buechneri. Здесь же добыты и новый вид мыши (Microtus limnophilus flaviventris) и новый подвид полевки (Microtus flaviventris), описанные тем же зоологом.
   Наше пребывание на берегах красивого Тэтунга на этот раз приходило к концу. Целый месяц мы ежедневно засыпали, убаюкиваемые монотонным гулом реки. Много, много раз манили нас к себе грандиозные прибрежные ее скалы, в особенности по вечерам, когда ничто не нарушало окрестную тишину, кроме рокота стремительных, прозрачных вод, и когда мысль, под обаянием дикой, величественной природы, воскрешала в воображении образ покойного первого исследователя, который сравнительно недавно любовался теми же прелестными видами и прислушивался к мягкому всплескиванию воли того же красавца Тэтунга.
  

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОТ МОНАСТЫРЯ ЧОРТЭНТАНА ДО ВОСТОЧНОГО ЦАЙДАМА

В области гор, прилежащих к Тэтунгу.- Трудность пути по высоким карнизам.- Богатство пернатого царства; оживление дороги местными обитателями.- Монастырь Чойбзэн.- Погода ранней весной в горах.- Встреча с Казнаковым и Ладыгиным.- Стоянка в окрестности города Донгэра.- Путь по северо-западному берегу Куку-нора.- Местные кочевники.- Хребет Южно-Кукунарский и кумирня Дулан-хит.- Вид на хребет Бурхан-Будда.- Пребывание в Цайдаме и весенний пролёт птиц.

  
   С началом марта мы стали собираться в дальнейший путь, а 5-го числа, ранним утром, и двинулись.
   На прощанье почтенные ламы благословили нас двумя металлическими (довольно грубой работы) и одним писанным на полöтне золоченым бурханами.
   Гору Ртак-цан, в системе Северно-Тэтунгского хребта, лежавшую на севере от нашего бивуака при Чортэнтане, предстояло обойти чуть не кругом. Переправившись в брод через шумный и прозрачный Тэтунг, экспедиция пошла сперва ущельем Мэтор, а затем другим, безымянным, впадавшим в предыдущее справа, и вскоре достигла вершины "Можжевелового" перевала Шуг-лам, абсолютная высота которого приближается к 2 500 футам (760 м). Дикий, хаотический вид открылся на южном скате Шуг-лама: высокие вершины, круто ниспадающие обрывы и мрачные ущелья - всё сливалось в одно величественное целое, производя своеобразное впечатление. Дорога, то широкая, то узкая, или лепилась красивым бордюром вверху гор, или змеей извивалась по дну долин. У ног расстилались чудные картины по обеим сторонам перевала, изобилующего богатой растительностью, дающей приют животному миру. В можжевеловых зарослях держалось много ушастых фазанов (Crossoptilon auritum) {Голубые фазаны охотно питаются семенами древовидного можжевельника.}. Изящные птицы спокойно расхаживали и по луговым скатам и на опушках леса, иногда показывались даже на деревьях, но при виде человека тотчас слетали с них; порою отдельные пары даже тихо переступали через нашу дорогу. Во всех случаях гордая осанка и великолепный наряд этих пернатых приковывали внимание путника-наблюдателя. Громкие, резкие крики голубых фазанов неслись отовсюду; изредка к ним присоединялись тонко свистящие звуки зеленых франколинов (Ithaginis sinensis), вперемежку с особенно приятным голосом "хэйла-по" (Janthocincla davidi и Janthocincla ellioti); в верхнем поясе гор в бинокль наблюдались куку-яманы (Pseudois nahoor), которые паслись по соседству с домашними яками; пониже, на выступах скал, показывалась на мгновение стройная кабарга.
   Жителей-тангутов на нашем пути встречалось также много; их глинобитные или бревенчатые постройки ютились в лучших и защищенных от ветров и зимних холодов местах, нередко красиво располагаясь не только по дну долины, но и по её боковым скатам, до второстепенных вершин включительно.
   Спустившись вниз, в долину Тэтунга, мы были обласканы весенним теплом и сухостью. Наш бивуак был расположен на левом, возвышенном берегу реки, с шумом катившей свои темноголубые волны. Невдалеке, пока еще на сухом пути, стоял вчерне будущий мост, к установке которого, по словам тангутов, мастера-китайцы должны были приступить ближайшим летом; но когда он будет открыт для движения - неизвестно. Отсюда вверх и вниз Тэтунг сдавливается угрюмо нависшими скалами, а его круто падающее ложе загромождено гигантскими валунами. Соседняя гора Шахэр смело возносит свою острую вершину в мягкую синеву неба; бока этой горы точно отшлифованы, и можно с уверенностью сказать, что они с трех виденных нами сторон не доступны человеку, хотя можжевельник ухитряется цепляться тут своими корнями и расти довольно успешно. Многое в диком, величественном создании природы здесь недосягаемо.
   Разыскав удобный брод {Ширина Тэтунга от 40 до 50 сажен (80-100 м) при глубине в это время 3-4 фута (1-1,2 м); течение реки очень стремительное.}, экспедиция благополучно переправилась и на другой день двинулась дальше, держа курс к юго-западу. Пройдя около 10 вёрст, мы были принуждены остановиться у подножья первого из пяти перевалов, предстоявших нам в системе Южно-Тэтунгских гор.
   На следующее утро, по свежевыпавшему снегу, наш караван потащился вверх и вскоре благополучно поднялся на вершину Цэрика. Прихотливо извивавшееся ущелье открывало все лучшие и лучшие виды. Вступив в верхний пояс гор, мы его почти не покидали до двух часов дня. Дорога тянулась волнистой лентой, последовательно пересекая высокие отроги гор, шедшие от главного гребня.
   Между тем проглядывавшее по временам солнце сильно пригревало; снег таял, в падях зажурчали ручьи, смывавшие узенькую тропинку; в липкой, грязной почве скользили и копыта коней и лапы верблюдов. Много мест пришлось миновать с содроганием и боязнью за участь каравана. И, действительно, опасения были не напрасны: один верблюд, завьюченный патронами, сделал неверный шаг и полетел с 40-50-саженной (80-100-метровой) высоты в пропасть, где вскоре и издох; вьюк не пострадал. Отыскать мало-мальски подходящую площадку для размещения нашего большого каравана не удалось до самого спуска с главного хребта по перевалу Тэпа, поднятому над морским уровнем на 11 300 футов (3 453 м). Соседние вершины уносились вверх еще на тысячу футов (300 м), если не более; с ближайших скал доносились голоса тибетских улларов (Tetraogallus thibetanus); там же большими стайками перелетали вьюрки (Montifringilla adamsi et Leucosticte haematopygia), и порою гордым плавным полетом, зорко высматривая добычу, проносились царственные хищники - орел-беркут (Aquila chrysaëtos), ягнятник бородатый (Gypaëtus harbatus) и гриф снежный (Gyps himalayensis).
   На пятый день от Чортэнтана мы достигли кумирни или монастыря Чойбзэн-кит, в ближайшем соседстве которого и расположились бивуаком.
   Означенная кумирня большая, богатая, счастливо уцелевшая от всесокрушающих и грозных дунган, пользуется высоким уважением. Храм этот сооружён из кирпича и имеет форму, общую всем буддийским кумирням; его щедро золочёная кровля великолепно блестит на ярком солнце, а соседние зелёные скаты холмов приятно гармонируют с общим видом монастыря.
   В средине храма, как главное божество, восседает Шакья-муни, в виде золоченого бурхана сажени в две (метра в четыре) вышиною. Перед этим кумиром горит неугасимый светильник и стоят большие томпаковые сосуды с водой, водкой, рисом и ячменной мукой. По сторонам, в ряд с Буддою, размещены другие меньших размеров бурханы, перед которыми также поставлены сосуды с едою, но светильники горят ие постоянно. Вокруг трех стен кумирни помещается в шкафах тысяча более мелких медных бурханов, величиною один-два фута (30-60 см); каждый из них имеет особенную позу и аттрибуты, между которыми есть, с нашей точки зрения, до безобразия циничные.
   Нынешний святитель, мой старый знакомый, к сожалению, отсутствовал, находясь в это время на Юлдусе у торгоутов, где я его видел в минувшее путешествие. Нирва гэгэна оказал нам большое внимание. Этот лама - также давнишний знакомый: он сопровождал H. М. Пржевальского в его первое путешествие по Нагорной Азии от Пекина до сих мест и прекрасно помнил обыденную жизнь и занятия в дороге покойного путешественника; из памяти ламы не исчезли и имена первых спутников H. M. Пржевальского.
   Обойдя вновь возведенные постройки кумирни, я невольно остановился на последней, ещё не вполне законченной, где гэгэн проживает летом. Небольшие уютные и прилично обставленные комнаты были оригинально освещены красным, фиолетовым и голубым светом, падавшим через большие выходящие в сад цветные окна. Это помещение уже носит следы знакомства гэгэна с городами внутреннего Китая и некоторой роскошью. Молодой сад-цветник, которым может любоваться святитель кроме того с террасы, разбит толково и со вкусом. Здесь можно видеть искусственную горку, грот, бассейн с рыбами, остов беседки, летом укрываемый ползучими растениями, и прочее. Вместе с тем это уединенное жилище полно глубокой тишины, необходимой буддисту, когда он погружается в созерцание.
   Дальнейший путь экспедиции шёл южнее дороги H. M. Пржевальского, в районе густого китайского населения, где красиво распланированные поля трудолюбивых земледельцев заполняли собою всё видимое по сторонам пространство. По многочисленным траншееобразным дорогам сновали китайцы и тангуты. Попутные селения были сильно разорены последним дунганским погромом, и многие из них все еще находились в совершенном запустении, наводя путешественника на грустные размышления.
   На первой стоянке за Чойбзэном мы встретились с Казнаковым и Ладыгиным, покончившими дела в Синине и Донгэре, куда они были командированы мною для переговоров с сининским цин-цаем об экскурсии и снаряжении продовольственного транспорта на целый год, и следовавшими теперь к условному пункту - в Чойбзэн. Отсюда мы направились вместе по знакомой моим сотрудникам дороге прямо к Донгэр-тину, оставляя более людный город Синин южнее.
   Местность попрежнему имела волнистый характер, постепенно падая от севера к югу. В поперечных долинах журчали и рокотали ручьи и речки; жителей теснилось еще больше и потому было очень нелегко отыскать свободное место для нашего обширного бивуака.
   По словам моих сотрудников, они были приняты сининским цин-цаем очень любезно. Амбань на все просьбы экспедиции старался ответить полной готовностью и действительно сдержал свое слово. Благодаря его распоряжениям заготовка продовольственного транспорта в Донгэре была значительно облегчена, хотя местный начальник, повидимому, относился к моим товарищам скорее холодно нежели дружелюбно. Точно так же и переводчика тангутского языка мы получили из Сининского ямыня (управление), откуда амбань снабдил экспедицию дополнительным открытым листом на предстоящий наш путь по Каму - внутри Тибета; кроме того любезность амбаня простерлась дальше наших просьб, а именно: выступавшему одновременно с нами в означенную местность китайскому посольству было вменено в обязанность оказывать экспедиции всякое содействие. В заключение сининский цин-цай прислал мне обычное официальное вежливое известие, в котором предупреждал о могущей встретиться неприятности среди непокоренного племени н'голоков на Желтой реке, и если бы я все-таки не изменил намеченного маршрута экспедиции, в чем он и не сомневался, то он, цин-цай, слагал в таком случае с себя нравственную ответственность.
   Города Синин и Донгэр лежат в общей долине, обставленной мягкими лёссовыми увалами и орошаемой речками общих с городами названий, которые составляют близ Синина одну реку,- вливающуюся справа в Тэтунг, приток Хуан-хэ. Синин - складочный пункт товаров и хлеба, рассылаемых в мелкие города, ведущие меновую торговлю с кочевниками, живущими на обширном Амдоском плато.
   К юго-западу, верстах в 25 от Синина, находится большой монастырь Гумбум или Ркун-бын, как его называют тангуты, насчитывающий в своих стенах до 3 тыс. лам. Раньше, до первого дунганского восстания, число служителей монастыря простиралось до 7 тыс. Номады, приезжая в города Синин и Донгэр по торговым делам, почти всегда посещают и монастырь, оставляя последнему щедрые жертвы. Вообще же в Сининском округе больших или главных монастырей, которым подчинено множество мелких кумирен, семь, считая в том числе и указанный Гумбум, за которым следуют: Лабран, Ша-чюн, Алтын-сумэ (Сэр-куг), Чейбзэн, Хулун (Эр-гу-лунсы) и Донгэр. Во главе последнего монастыря стоит, пожалованный княжескими шариком и печатью, шанцзотба, одновременно ведающий и подчиненными этому монастырю тангутами или, как их называют другие, соседние народы, донгэр-ва. Общее число донгэр-ва простирается до 500 палаток, ютящихся в окрестных городу Донгэру горах. Донгэр-ва в значительной степени окитаились: язык и одежда их также китайские, но еще сохранились тангутские обычаи и строгое, сравнительно конечно, исповедание буддизма.
   Подобно тому, как в городах Синин и Донгэр номады запасаются продовольствием, пришлось и нам организовать таковой же транспорт, конечно более сложный, с включением всевозможных предметов, необходимых при коллектировании зверей и птиц. Годовой запас экспедиции был поднят на 25 наемных верблюдах и в общей сложности с другими отделами снаряжения обошелся около двух пудов (32 кг) серебра.
   Покинув Дацан-сумэ, мы вместе с тем простились надолго и с китайской культурой. Впереди лежало занятое кочующими племенами Амдоское нагорье, откуда в теплые долины Китая часто проникают сильные холодные ветры, в особенности ранней весной.
   Проследовав вверх по долине Донгэр-хэ, имеющей юго-восточное - северо-западное направление, мы вскоре уклонились к западу, где пролегала большая кукунорская дорога, пересекавшая интересные остатки древнего китайского города, называемого монголами Бар-хото. Предание гласит, что во времена очень отдаленные, в долине Цунку-гин-гола, на месте Бар-хото жил предок Алаша-цин-вана со своими монголами-торгоутами. Часто враждуя с соседними номадами, монголы долго не могли тут прочно основаться и наконец вынуждены были бросить крепость и перебраться в Алаша. Хотя там эти кочевники и пустили глубокие корни, но много раз пытались просить богдохана о предоставлении им возможности переселиться в Илийский край. Ныне, среди слабо сохранившихся признаков города, прекрасно уцелели лишь два каменных пьедестала, на одном из которых сложено "обо", а на другом покоится каменное же изображение зверя, олицетворяющее собою тигра (бар), откуда и название города Бар-хото.
   Следующими тремя переходами экспедиция прибыла на речку Ихэ-улан-гол. Пройденная местность отливала желтым цветом прошлогодней растительности, который был одинаков и по дну широких долин и по вершинам и бокам увалов. К северу стояли более грандиозные горы Нань-шань. К югу залегал лишь одиночный кряж той же системы, однако поднимающийся до 11 530 футов (3 523 м) над морским уровнем. Непосредственно же за этим кряжем расстилалась степная равнина высокого и в это время года холодного Куку-нора. На более приветливых местах скученно жили тангуты со своими большими стадами. По соседству с этими номадами кочевали и монголы, имеющие также тибетские черные палатки. Близость тангутов и совместное житье с ними кладут известный отпечаток на монголов: все они говорят по-тангутски, одеваются также одинаково с ними, и я с товарищами много раз ошибался, думая, что имею дело с тангутом, тогда как зачастую перед нами стоял добродушный и гостеприимный монгол; ошибка свободно вкрадывалась ещё и потому, что физиономии кукунорских монголов много напоминают собою таковые нх близких соседей.
   Озеро Куку-нор, называемое тангутами Цок-гумбум, а китайцами Цин-цай, представляет собою величественный, до 350 вёрст (375 км) в окружности, грушевидной формы водоем. Абсолютная высота этего озера определяется в 10 530 футов (3 219 м). С соседних гор несутся к нему большие и малые реки, главною из которых справедливо считается Бухайн-гол, впадающая в северо-западный угол Куку-нора.
   Из темносиних волн этого озера красиво выступает его сердце - остров. Там живут пять-семь человек лам-отшельников, отрезанных от всего окружающего на семь-восемь месяцев, - период, в течение которого поверхность озера бывает открытой и сообщение с островом, за неимением лодок, прекращается. Ламы острова живут приношениями паломников, а зимою и сами отправляются за сбором подаяний. У отшельников имеются козы, молоко которых, смешанное с соленой водой Куку-нора, утоляет и жажду и голод монахов. Относительно этого острова существует следующая легенда. Бог, приняв вид огромной птицы, принес сюда в когтях эту скалу, заткнул ею отверстие, через которое изливалась вода, устремившаяся сюда из Лхасы по подземному ходу, и только этим путем спас страну от окончательного потопления.
   Куку-нор обилен рыбой, которую ловят местные монголы, сбывая ее в ближайшие города - Синин и Донгэр.
   Прибрежная степь Куку-нора богата зверями и птицами. Среди первых преобладают стада хуланов (Equus hemionus kiang) и антилоп Пржевальского (Gazella przewalskii); нередки также волки, кярсы и зайцы, а пищухи (Ochotona ladacensis) даже многочисленны; миллионы этих зверьков покрывают своими норами не только равнину, но и горную область. Местами луговой покров совершенно исчезает, заменяясь пыльной, разрыхленной почвой, переработанной колонией пищух, где лошадь на каждом шагу проваливается своими копытами и где поэтому ехать рысью весьма затруднительно. Обилием пищух обусловливается богатство хищных пернатых; там и сям проносятся или сидят по холмам орлы (Aquila nipalensis), сарычи (Buteo), соколы Гендерсона и другие. В голубой или серой, подернутой облаками, выси кружатся грифы - все три представителя Нагорной Азии. Из куриных порою показывались стаями или табунами тибетские больдуруки (Syrrhaptes thibetanus), перепели (Coturnix cotumix) и серые куропатки (Perdix barbata). В хорошую погоду в воздухе не смолкало пение больших и монгольских жаворонков (Melanocorypha maxima et M. mongolica). Подле нор пищух держались вьюрки (Onychospiza taczanowskii, Pyrgilauda ruficollis) и сойки (Роdoces humilis).
   В наше пребывание на озере Куку-нор поверхность его была свободна от льда, хотя у берегов, равно как и по низовьям речек, питающих этот огромный замкнутый бассейн, держались значительные скопления ледяных масс.
   Погода в долине Куку-нора стояла преимущественно холодная и ветренная. Атмосфера затуманивалась то пылью, то облаками, приходившими от северо-запада. Днем по временам падала снежная крупа, по ночам бывали порядочные морозы. Словом, весна развивалась крайне медленно. В день же прихода на Куку-нор случилась страшная буря, омрачившая окрестность такими тучами пыли, что буквально в трех-пяти шагах ничего нельзя было рассмотреть и за четверть часа перед тем ярко блестевший ледяной покров речки Балем стал неотличим от общего вида местности, - столько лёссовой пыли нанесло на него. Обыкновенно следующий после бури день отличался хорошей погодой - сравнительным затишьем, повышенною температурою, но не всегда прозрачностью атмосферы, так как пыль, поднятая штормом, иногда долгое время висела в воздухе и солнце представлялось мутным диском.
   Привольные кукунорские степи весьма выгодны для скотоводства своим высоким положением над морем, обусловливающим отсутствие летом жаров и докучливых насекомых в связи с довольно сухим вообще климатом, богатством кормовых трав, отсутствием зимою снега, наконец сравнительно ничтожным здесь уходом за скотом. Все это еще с отдаленных времен манило кочевников искать в этой стране удовлетворение своих неприхотливых стремлений. Много раз Куку-нор был свидетелем жестоких войн у номадов, оспаривавших право на его владение. Монголы с севера, тангуты с юга, подобно могучим рекам, устремлялись с окрестных гор в равнину Куку-нора и сшибались между собою. Только сравнительно в недавнее время китайцы своим многочисленным войском, и то лишь после целого ряда неудач, положили конец жестоким распрям у кочевых народов, хотя и теперь, уже на памяти европейцев, пассивная борьба кочевников не прекращается. Более сильные духом и телом южные пришельцы незаметно, постепенно теснят северян и становятся, по меткому выражению Н. М. Пржевальского, все большими и большими хозяевами этой страны. Только в одно последнее, да и то не полное столетие, цифра монголов Кукунорской области с 20 тыс. юрт сократилась до 2 тыс., тогда как число тангутских банагов или палаток возросло по приблизительному подсчету до 15 тыс.
   Все кукунорские тангуты, подчиненные сининскому баныни-даченю, разделены на восемь аймаков, или па-цзюй. Каждый аймак, кроме того, делится на несколько мелких аймаков и сумунов (сотен). Главные аймаки управляются поставленными сининским цин-цаем и утвержденными в наследственности цянь-ху и бэй-ху (монголы называют чин-ху и бэй-ху). Мелкие части аймаков управляются старшинами, назначаемыми по усмотрению начальников аймаков.
   Кроме восьми аймаков тангутов существует в Сининском округе еще шесть аймаков смешанного населения тангутов и монголов, выходцев из Кукунорской области, подчиненных цзасак-ламе, известному также под названием Цаган-номуа-хана и проживающему в монастыре Шини-хит. Цзасак-лама имеет княжеское достоинство и княжескую печать. Все шесть аймаков расположены между городами Донгар-тин и Синь-чен, а также в окрестностях монастырей и города Му-байшин.
   Один из этих шести аймаков, в котором больше монголов, делятся на четыре сумуна и известен под названием "Ариг-дабчжи".
   Цаган-номун-хан, или Шабран-гарба, как его зовут тангуты,- хубилган седьмого перерождения, в прежние времена жил в одном из монастырей верхней долины Желтой реки - Шабран-гарбаин-хит, откуда на четвертом перерождении за свою строго подвижническую жизнь, благодаря настоятельной просьбе кукунорских тангутов и монголов перед богдоханом, был переведен в долину Донгэр-хэ. Здесь святитель первое время служил в походном храме - юрте, но лет пятнадцать тому назад перешел в монастырь Шини-хит, или Халха-лавран, названный так в честь основателя этого монастыря, ламы, выходца из Халхи, Цзасактуханского аймака. Святитель этот в настоящем седьмом перерождении состоит родным братом чойбзэнского гэгэна.
   По долине Донгэр-хэ проживают также монголы хошуна Бичихан-гуна, прикочевавшие сюда с Бухайн-гола лет около 50 тому назад. К настоящему времени когда-то многочисленное и богатое население Бичихан-гуна снизошло до 60 небогатых юрт, да и то на половину принадлежащих дунганам. Последние пришли сюда из Восточного Туркестана в числе 20 семейств одновременно с монголами-олöтами, покинувшими Илийский край, добровольно подчинились Бичихан-гуну и обзавелись подобно монголам юртами; одевались дунгане, как и продолжают одеваться теперь, также по-монгольски, усвоив себе в то же время и монгольский язык; веру же удержали магометанскую, как равно и обычай жениться или выдавать замуж ограничиваясь кругом своих собратьев.
   Самые отдаленные на севере тангуты того же Сининского округа кочуют на верховье Тэтунга, вблизи Юн-нань-е-фаня, в числе, судя по сведениям из ямыня, 650 палаток. Начальником над этими тангутами считается Арык-цянь-ху, пожалований китайским правительством красным шариком.
   Из приведенных данных о кочевниках Куку-нора нельзя не притти к заключению, что озеро Цок-гумбум, или Куку-нор, фактически перешло во власть тангутов, образовавших на его привольных берегах тесно сплоченное ко

Другие авторы
  • Богданов Александр Александрович
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих
  • Закржевский А. К.
  • Герцен Александр Иванович
  • Оболенский Евгений Петрович
  • Врангель Александр Егорович
  • Менделевич Родион Абрамович
  • Шахова Елизавета Никитична
  • Курганов Николай Гаврилович
  • Годлевский Сигизмунд Фердинандович
  • Другие произведения
  • Страхов Николай Николаевич - Пушкин
  • Аксаков Иван Сергеевич - О необходимости перевоспитания нашего общества в духе русской народности
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Три птички
  • Полевой Николай Алексеевич - Современная русская библиография
  • Рейснер Лариса Михайловна - Стихотворения
  • Позняков Николай Иванович - Револьвер
  • Карамзин Николай Михайлович - Благой Д. Карамзин
  • Лесков Николай Семенович - О романе 'Некуда'
  • Григорьев Василий Никифорович - Тоска Оссияна
  • Огарков Василий Васильевич - Алексей Кольцов. Его жизнь и литературная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 208 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа