Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года, Страница 5

Достоевский Федор Михайлович - А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года



го сочинения. Я хотела прочитать строчку из его "Записок из подполья" 70, но он на меня закричал и велел просить прощения. На меня это ужасно как действует, у меня сейчас начинает подергиваться лицо, и я сказала, что я не хочу просить прощенья, да и говорить лучше с ним не буду, если он уж постоянно хочет ссориться. Но мы скоро помирились.>> Он написал сегодня письмо к Паше, я приписала кое-что. Он сначала запечатал, но потом, когда я сказала, что там есть довольно резкое выражение "откозырять", он снова распечатал письмо {Он... письмо заменено: Федя запечатал письмо, но потом, когда я сказала, что там есть одно резкое выражение, он снова распечатал.} и зачеркнул это слово 71. Отнеся на почту, мы зашли к Каскелю. На этот раз двери у него были отперты (это, право, первый раз, потому что все раза, когда я приходила, всегда двери были заперты на замок). У него холодно и темно, точно в погребе. От нас взял <перевод>, просил подписаться и сначала хотел выдать бумаги, но мы взяли 10 золотых (по 5 талеров 20 зильб. каждый). Банкир или конторщик был так к нам любезен, что принес нам стулья. Выйдя из "погреба", мы пошли к Helbig, где отлично пообедали. Нам подали какой-то соус из рыбы, очень странный {Заменено: вкусный.}, название забыла, Федя хоть и горевал, что это производит дурное на него впечатление, но все-таки ел. За обедом, я не знаю, за что именно, но за что-то очень пустое, мы поссорились. <<Федя на меня закричал, и я попросила его лучше не говорить со мной, разумеется, я это сделала в шутку, но он принял это за серьезное намерение, стал молчать; когда я его спросила, думает ли он продолжать всю дорогу в Gr<and> J<ardin> - он отвечал, что ему не с кем говорить, что он не хочет, чтобы над ним смеялись и что поэтому будет воздерживаться от разговоров. Я с ним согласилась>>, но мне сделалось до того скучно оттого, что ни слова не промолвит, что я начала теребить свой зонтик и объявила Феде, что если он со мною говорить не станет, то зонтику сегодня капут, ибо я без движения жить не могу. Он расхохотался, и назвал ребенком. Пришли в сад, заплатили 5 зильб., сели, и я захотела пива. Но Федя не хотел. Потом ветер начал уносить наши листки, служившие нам вместо контрамарок. Федя хотел удержать, а я свой скомкала и бросила. Это его рассердило. Потом он хотел идти к тиру, я опять противоречила, так что у нас опять произошла ссора. Наконец, он ушел от меня, чтобы стрелять. Я долго не раздумывала и, желая [повиновением] покончить ссору, пошла за ним. Здесь он в ярости {И я захотела... он в ярости заменено: но, пробыв немного, Федя пошел стрелять. Федя} перестрелял всех солдат, сначала тех, которые крутились, и потом и тех, которые стояли в рядах. Тут и я присоединилась, но только из 7 выстрелов заставила 2 раза выйти турку. Так мы простреляли 20 зильб. Воротились, посидели еще несколько времени, и Федя так и решился прострелять ровно талер. Мы подошли, но здесь глаз очень изменил, он почти не видел, так что дал несколько промахов. Проиграв еще 10 зильб., мы пошли домой и по дороге <<я все время старалась примириться>>. Зашли в булочную, купили сладеньких пирожков <<и под конец вечера окончательно мир был заключен>>.
  

Суббота, 1 июня (20)

   Сегодня <<утром>> я все утро читала и писала, а Федя <<тоже>> ходил, обдумывал сочинение о Белинском 72. Потом мы пошли сначала за сигарами, а потом к Helbig обедать. <<Но сегодня у нас ссоры не было весь день. Это очень [хороший знак], и так как>> я взяла с собою книги, то мы зашли переменить в нашу библиотеку. Книг новых все еще нет, - я думаю, что этот расторопный господин нас просто обманывает, и что русских книг вовсе и не будет. Я взяла 2-ю часть "В ожидании лучшего", а Федя "Голос России" {Вставлено: Федя решился перечитать все запрещенные издания, чтобы знать, что пишут за границей о России. Это необходимо для его будущих произведений.} 73. Он зашел в кафе Фр<ансэ> почитать газеты, а я отнесла книги домой, а потом пришла тоже в кафе выпить чашку кофею. Отсюда мы не знали, куда нам идти: в окрестности было поздно, да и не знаем куда, так что опять воротились в G<rand> J<ardin>, но сегодня решились зайти в Zoologischer Garten {Зоологический сад (нем.).}. За вход берут 5 зильб. с персоны. Выдали нам по синему билетику, кончик оторвали и просили хранить, не знаю, зачем, потому что потом никто у нас его не осматривал. Мы пошли, и первое, что попалось нам на глаза, были бобры. Они так и ныряли в воде, очень ловко, прямо вниз головой. Их было трое. Один преспокойно сидел у норки и уплетал рыбу. Мы полюбовались несколько времени и пошли осматривать дальше. Дальше шел целый пруд, через который были перекинуты мостики. В этом пруду находились различные птицы. Мы смотрели, как бедная уточка никак не могла пробраться сквозь решетку, и как ей из-за решетки отвечали криками другие утки. Потом видели павлина, белого, блестящего, как снег. К нему не было дорожки, но Федя сделался так любознателен, что пошел по траве, почти к самому павлину, хотя я его и уверяла, что за это отрывают головы. Потом видели много различных птиц, названия которых я не помню, и, наконец, дошли до помещения хищных зверей. В наружных клетках, которые выходят в сад, их не было, нужно было пойти в средину здания. Но там до того сильный запах, что меня чуть-чуть не стошнило, просто невыносимо. Здесь я заметила в одной большой клетке двух львов и львицу. Она спала, но он преспокойно что-то уплетал. <<Далее>>, в следующей клетке была львица, а еще дальше лев, довольно большой, но с бельмом на одном глазу. Первая ходила из одного угла в другой и беспрестанно ударяла головой об стену. (Замечательно, что все дикие звери в своих клетках то и дело что ходят взад и вперед. Мне их всегда бывает очень жаль, видно, что им хочется на свободу) Потом здесь были леопард и тигр, но все это меня не так поразило, как этот одноглазый лев. Федя на него так пристально смотрел, что он еще яростней заходил в своей клетке, сначала слегка зарычал, но потом все сильней и сильней так что из другой клетки отвечала львица, вероятно, его супруга. Они рычали до того страшно, что, мне казалось, они разобьют решетку и вырвутся из клетки. Я никогда не слыхала такого страшного рычания. Но запах был невыносим, мы вышли и пошли к домику, в котором находился слон. Это не слишком большой слон, я видела гораздо больше (после я узнала, что ему только 4 года, что он был привезен очень маленьким). И он забавлял публику, вытаскивая платки из карманов. <<Потом>> пошли далее и набрели на то место, где был сильный запах, который, по мнению Феди, происходил от черемухи. Оказалось, что это Wildschwein {Дикий кабан (нем.).}. <<Так что мы не знали, куда и деваться от его запаха.>> Мы уже хотели уходить и подошли к верблюдам. Здесь Федя стал подзывать к себе верблюда, тот подошел, и Федя погладил его по горбу {Заменено: по голове.}, тот принял ласку, очень довольный, и посмотрел на него своими умными глазами. За первым верблюдом подошла и супруга его в интересном положении, которая, вероятно, думала, что Федя даст что-нибудь. Федя ее погладил. Когда мы подошли к выходу, то увидали, что он заперт, и решительно не знали, как нам выйти из этого пахучего сада. Мы спросили дорогу у какого-то человека, и он нам сказал, чтобы мы шли дальше. По дороге нам попался дом с обезьянами. Мы зашли и к ним на минутку. Лица совершенно человеческие. По саду расставлены деревянные руки с указанием, куда ведет дорога. Одна из них указала на Zwinger медведей. Мы пошли. Было уже довольно темно, и он находился в берлоге. Видно, что ему было невыносимо жарко, - он ходил из одного угла в другой, тяжело дышал и, видно, рвался из этого тесного убежища. Тут висела надпись, что он из Восточной Азии, следовательно, из России. Мы начали говорить с ним, называли его Михаилом Ивановичем и разными именами. Потом, когда мы стали отходить, я заметила в другое окно, что он будто бы нам кланяется так, именно всем телом кланяется. Разумеется, это было от жары. Он старался освежить себя, но мы приняли это за поклон нам, как соотечественникам. Кое-как мы нашли дорогу к выходу. Здесь есть ресторан, но я не знаю, возможно ли пить или есть что-нибудь в такой духоте. Пить мне ужасно хотелось, так что мы пошли поскорее отыскать какой-нибудь ресторан. Проходя мимо Sommertheater {Летнего театра (нем.).}, мы услышали пение. Я попросила Федю мимоходом зайти сюда выпить чего-нибудь, потому что желала <<что-нибудь>> послушать. Но не тут-то было. Музыка прекратилась, было очень пустынно и скучно. Я спросила у буфета содовой, мне подали целую бутылку и взяли за нее 4 зильб. Отсюда мы пошли в ресторан Gr<and> J<ardin>. Пришли, но здесь музыка уже кончилась, и музыканты расходились домой, так что платить не пришлось. Федя спросил пива, а потом пошел выстрелить <<3 раза>> на тир за 1 зильб. Немки, увидя нас, очень обрадовались, представляя себе, что мы опять будем так играть, но ошиблись: Федя взял эти 4 выстрела, и мы ушли.
  

Воскресенье, 2 июня (21) <мая>

   Я сегодня хотела идти в русскую церковь, но случилось так, что я, заснув в 12 часов ночи, была разбужена Федею в 2, и с этой минуты уже никак не могла заснуть. Сначала я думала, что это от голода, и <слово не расшифровано> поела. Но сон не приходил. Я стала <<что-то>> читать. Так пробило 5 часов. В это время по улицам появилось очень много народу: все куда-то спешили, кавалеры, дамы, некоторые из них с книжками в руках. Это, вероятно, в церковь. Теперь я понимаю, отчего в воскресенье никого нет на улицах, - потому, что все отправляются куда-нибудь за город и даже, по возможности, с утра. Я не могла более сидеть, ничего не съев, и потому велела сделать для себя кофею. Потом несколько раз принималась ложиться, но ничего не удавалось, и у меня страшно разболелась голова. В 11 часов встал и Федя, но я уже расхотела идти в церковь. Я ходила как полоумная, - так у меня болела голова. Федя меня приглашал прилечь. Я прилегла и еще не спала, как он вошел в комнату и, видя, что я не шевелюсь, на цыпочках ушел, но чрез минуту воротился и тихонько запер окно. Видно было, что он очень заботился, чтоб меня как-нибудь не разбудили, чтобы я не простудилась. (Вообще нынче, когда он сидит долго вечером, он нарочно уходит в наше зало для того, чтобы мне не видно было свечи, и не мешала бы мне спать.) Меня это очень тронуло, эта внимательность его ко мне. Я проспала, кажется с час, но голова от этого еще сильнее разболелась, просто до невыносимости.
   В 4 часа мы вышли, чтобы пообедать. На дороге хотели купить сигар, но магазин был заперт, <<так что>> пришлось дожидаться, когда отворят другие магазины. <<Потом>> пошли к H<elbig>, здесь пообедали. Нас <<здесь>> отлично кормят - 4 кушанья: суп, говядина с артишоками и картофелем, какая-нибудь рыба с трюфелями и Braten со сливами с компотом. Компот у нас служит вместо десерта, и при этом Федя обыкновенно меня язвит, намекая, как одна госпожа любит яблоки, и какой при этом произошел однажды случай.
   Мы предполагали ехать сегодня в Blazewitz. Для этого надо было ехать в дилижансе, который останавливается у Neu-Markt. Мы пришли туда, но дилижанса не было. Нам сказали, чтоб мы шли в Amalienstr<asse> 74, там всегда находятся дилижансы. Федя на это рассердился, и едва наша прогулка не расстроилась. Пришли и едва не опоздали, чтобы найти место в дилижансе, потому что он был уже почти полон. <<Против нас сидела какая-то, вероятно, принцесса, вся в браслетах <слово не расшифровано> с огромными камнями>> <не расшифровано>. Мы сначала довольно долго не могли двинуться с места. Кондуктор несколько раз свистал, но это не помогало. <<Мы не двигались, так что>> Федя объявил мне, что он скептик и не верит, чтобы мы сегодня поехали. Наконец, мы двинулись. Bl<azewitz> вовсе не так далеко, как мне представлялось, к нему не более 4-х верст, но по довольно скверной дороге, пустынной, обсаженной очень редкими деревьями, так что совершенно не годится для прогулки. Мы страшно запылились, и Федя раздражился против этой прогулки. Народу было удивительно много, так что у берега нельзя было достать себе места. Мы сели у Schillers-Linden, спросили кофе. Феде здесь не понравилось, я предложила переехать на другой берег, чтобы посмотреть окрестности. <<В Loschwitz>> я повела его в Burgberg. Но странное дело, так как эта местность ему не нравилась, то и мне стало скучнее, и я стала находить, что это совсем не хорошо. Федя предложил мне идти к какому-то маленькому домику, который находился на самой вершине горы. Я согласилась, и мы пошли. Этот домик был, я думаю, вдвое выше, чем B<urg>b<erg>. Надо было все подниматься в гору, иногда отлого, иногда же очень круто. Наконец, мы добрались до какого-то трактира. Я почти все время бежала и потому очень хотела пить, просила, чтобы Федя мне позволил, но он ни за что не хотел исполнить моего желания {Вставлено: боялся, что я простужусь.}. Пошли еще выше и дошли до какого-то лесу. Выше подниматься было некуда, а к домику мы все-таки не пришли, вероятно, надо было идти другою дорогой. Я немного посидела на земле и причесала мои распустившиеся волосы. <<Потом>> пошли назад, но идти назад я никак не могла. Мне легче было гораздо сбежать, и потому я <<всегда>> выжидала, когда Федя отойдет несколько и потом его догоняла и даже перегоняла. Но в иных местах было до того круто, что мне приходилось держаться за стену и за перегородку, которая сама едва держалась. Федя показывал мне, как надо идти, как-то выворачивая ноги, как танцмейстер, но я не решилась. Мне казалось, что я еще скорее эдак упаду. На дороге я сказала, что когда мы придем вниз, я непременно чего-нибудь выпью. Федя отвечал, что того не будет, и отвечал очень резко. Я, тем не менее, ему отвечала. Конечно, он был в этом случае прав, потому что хотел сберечь мое здоровье. Но я ведь ужасно зла, и это в моем характере, так что нас это повздорило {Федя... повздорило заменено: Федя отвечал, что не позволит мне пить, пока я совсем не остыну.}. Пришли в ресторацию, где ожидают пароходов. Федя спросил пива, я тоже, но мне почему-то очень долго не несли, так что я пила из кружки Феди. Народу было ужасно много. Мы пошли взять билеты (по 3 зильб. за каждого). Наконец, в ресторане позвонили, и мы пошли к пристани. Народу было видимо-невидимо. Чтобы достать место на пароходе, надо было стать по возможности ближе к пристани. Я и стала. Но когда повалил народ, то меня начали давить и прижали к дереву, потом повлекли. Мое платье зацепилось за столб и не пускало меня. Таким образом, я не могла пройти и мешала и себе, и другим. Федя это видел и сочинил, что меня раздавили, и что меня командир бранил (а если б и бранил, то что же за важность). Вошли на пароход, я сейчас попросила какую-то девушку подвинуться и достала себе место, а Феде места не было, потому что народ все валил да валил. Я думаю, вошло на пароход из одного Losch<witz'a> человек 150, если не более, да и на пароходе было порядком. <<Так что нельзя было найти место.>> Федя предлагал мне отыскать в другом месте, но я не решилась кинуть найденное, и он один отправился. <<Но>> места <<все-таки>> не нашел и должен был стоять, пока в N<eu>stahl народ не вышел <<и он мог сесть>> Напротив меня сидела одна особа, художница, которую я встречаю очень часто, особенно в галерее, где она занимается там снимками разных картин. Это девушка лет 25, белокурая, с двумя жидкими локонами, с большими, страшно выпуклыми голубыми глазами, незначительным носом и страшно огромным ртом, доходящим, без преувеличения, до ушей. Эта особа вечно улыбается, очень самодовольная. Не знаю, происходит ли это от глупости (всего вероятнее) или от какой-нибудь сладкой задушевной думы. Она ехала, вероятно, откуда-нибудь, где снимала виды, потому что у ней в руках были папка и складной стул. Подле меня сидело английское семейство: отец, мать и двое маленьких сыновей, оба с удивительно маленькими глазами, так что мне показалось, что им даже и смотреть-то было трудно. Один из мальчиков часто вставал на скамейку, и едва не упал в воду. Тогда я его вместе с отцом схватывала за ноги, чтобы только как-нибудь удержать его. Наконец, приехали. Я подошла к Феде. Он был удивительно как серьезен. Опять очень сердит. Дорогой мы поругались. Я все время приставала сказать <не расшифровано>, почему он сердится. Он окончательно рассердился и пошел от меня в сторону, а я пошла домой. Я сначала и не сообразила, куда бы он мог пойти, тем более, что дороги решительно не знает. Но когда я воротилась домой, то легла в постель, потому что у меня сильно болела голова. А потом он пришел. Он ходил в булочную за пирожками. У нас не был<и> зажжен<ы> свеч<и>, и он страшно начал ругаться, как никогда я не слышала, чтобы он ругался: черт, проклят<ая>, дьявол, черт, проклят<ая>. Мне хотелось ужасно рассмеяться. После он объяснил, что он ушиб себе руку, отворяя комод, и поэтому ругался. Я заварила ему чаю, потом опять легла. Он несколько раз звал меня к чаю, говорил, что не следует лежать в постели. Наконец, я встала и пришла, чтобы проститься с ним, и сказала, что у меня сильно голова болит. Тогда он <не расшифровано) (или это, может быть, мне так показалось) сказал мне, что ведь у меня давеча голова совсем прошла, что если теперь и болит, то болит от лежания на постели. Я этим ужасно обиделась, тем более, что очень хотела спать, поэтому ясно не уразумела, в чем дело, но я сказала, что если он не верит, то пусть так и будет, и ушла, заперев за собою дверь. Через минуту пришел он и объявил мне, что хочет объясниться и вдруг очень трагически закричал: "Нет-с, Анна Григорьевна, уж под башмаком у вас я никогда не буду!". Я расхохоталась, отвечала, что хочу спать и что он очень самолюбив, а я никогда не ставила и не хочу его ставить под мой башмак. Он требовал, чтобы мы объяснились, но мне стало ужасно досадно. Я не хотела объясняться и расплакалась, довольно долго плакала, потом заснула. Ночью он меня разбудил, поцеловав, и затем я еще крепче заснула {Опять очень сердит... еще крепче заснула заменено: и очевидно, очень устал. Придя домой, я заварила чаю, и так как у меня невыносимо болела голова, то я легла пораньше спать. Ночью Федя разбудил меня поцелуем, но я тотчас же крепко заснула.}.
  

Понедельник, 3 июня (22) <мая>

   Сегодня я встала часов в 10. Тотчас же села за окончание письма к Стоюниной. Мне стало очень досадно, что я так долго ей ничего не писала. Я мигом кончила, но еще не отнесла на почту. Потом встал Федя. Он сегодня очень серьезен. <<Видимо, хочет молчать. Потом>> я подошла <<чтобы спросить гребень>>, и спросила, отчего он такой и не сердится ли на меня? Он объявил, что не сердится, но что обдумал и решил, как ему действовать, что надо между нами положить границы. Я ему отвечала смело, что пусть он там как ему угодно перекладывает границы, но что я нисколько этому подчиняться не намерена, и поэтому все эти перекладки будут тотчас поломаны и все пойдет по-старому. Вообще мне было очень смешно {Он объявил... смешно заменено: Он улыбнулся и сказал, что ничуть не сердится, но что очень озабочен нашими делами. Бедный Федя, мне его так жаль! Я и сама очень задумываюсь о том, как мы выйдем из наших тяжелых обстоятельств. Надеюсь на бога, что он поможет нам.}. Потом я стала читать "Les Miserables", а он писал.
   В 5 часов мы вышли из дому, чтобы идти обедать (видно <<было>>, что сегодня будет непременно гроза). Мы зашли сначала на почту, отдать письмо к Стоюниной и оттуда к H<elbig>. He успели мы съесть второе блюдо, как поднялся ветер, небо нахмурилось, и в нашу залу вошло человек 30. Они все сидели внизу, у берега, но при дожде пришли сюда. Сделалась сильнейшая гроза, сначала очень далеко, а потом гром разражался прямо над нашими головами. По мосту бежали во всю прыть люди, которых дождь там застал. Так за дождем нам пришлось просидеть около 2 1/2 часов: мы отобедали, выпили кофею. Федя пил пива, но дождь все еще не переставал. Я это время читала немецкую газету "Uber Land und Meer". Наконец, невзирая на дождь, нам пришлось идти. Я совсем вымочила свое платье и зонтик. Зашли в библиотеку, взяли 2-ю часть "Les Mis<erables>". Когда вышли из библиотеки, дождя уже не было. Мы решились, придя домой, переменить сапоги и идти куда-нибудь гулять. Сказано и сделано. Я надела свои высокие сапоги, в которых у меня постоянно разбаливается мозоль и мы пошли в G<rand> J<ardin>. Было довольно сыро, но очень хорошо. Одно жаль, это что у меня болела нога, так что я, пройдя 5 минут, должна была <<на одну минуту>> останавливаться, <<так сильно начинала болеть у меня мозоль>> Пришли в G<rand> J<ardin>. Сегодня оркестр играл в зале, а в саду никого не было. Мы хотели сесть в саду, но стулья все были мокры, я бы ничего, я бы села, но Федя не хотел этого позволить. А в зал входить не хотелось на какую-нибудь минуту, потому что мы все-таки должны были поскорее идти домой. Так, не отдохнув, мы и пошли назад. На дороге нам попались поляки, те самые, которых я встретила, переезжая из Pillnitz'a. Я их терпеть не могу. Особенно тут есть маленький человечек, какой-то жидок, как мне кажется. Их всегда можно встретить в этой аллее. Пришли домой и напились чаю. Я дочитала "Les Mis<erables>" и пошла спать, а Федя ушел в зал, чтоб мне не мешать хорошенько выспаться. Сегодня мы заплатили M<-me> Z<immermann> за квартиру и дали Иде 1 талер 15 зильб. (10 я взяла себе {Заменено: прибавила от себя.}), но M<-me> Z<immermann> просила позволения представить счетик, который она на нас издержала. Она написала счет в 3 талера 20 зильб., в котором поставила за топливо (<<пять>> раз <топили> печку), потом за уголь на машину, за спирт. <<(Какая подлость, на грошах и тут надо украсть.)>> Во сне я видела сегодня, во-первых, что я куда-то спешила, не знаю, в какой именно город. Была уже на станции, взяла билеты, но так долго заговорилась с мамой, что поезд ушел, и я нанимала Dienst<mann> {Слугу (нем.).}, чтобы он довез меня до какой-то станции, где я намерена была найти поезд. Потом я проснулась, немного полежала, заснула и видела другой сон, <<что будто бы я в С<еверной> Ам<ерике> в Нью-Йорке, где у меня есть три родственника мамины, с которыми я очень подружилась, что потом у них сделался на чердаке пожар, но мои вещи были спасены. Затем я, не знаю как, очутилась уж в Дрездене, но все-таки намеревалась опять ехать в Нью-Йорк. Потом я встала>>.
  

Вторник <23 мая (4 июня)>

   Сегодня день пасмурный, я думаю, будет дождь. Я встала довольно рано и пошла, чтобы отнести книги (9 книг) в библиотеку, а оттуда к зубному врачу {Вставлено: мне надо запломбировать зуб.}. У него в комнате в тазу была кровь. Это меня так неприятно поразило, что я просто хотела вырвать. Я сговорилась с ним прийти к нему завтра, но он берет очень дорого, именно 2 талера. Я пришла домой, <<вся>> дрожа от какого-то страха, сама не знаю, почему, <<так что>> эта дрожь продолжалась во мне долгое время. Федя пробовал меня уговорить не трусить так, уверял, что это вовсе не больно и не страшно, и просил не беспокоиться, что он мне сломает зуб. Дорогою я заходила купить мыло, а потом в аптеку, где спросила l'huile de Falk, масло, которое Екатерина II советует употреблять для лица. Но аптекарь с удивлением посмотрел на меня и отвечал, что этого у них нет. Я спросила, нет ли какого-нибудь средства. Он мне за 2 1/2 приготовил какое-то лекарство, которым я должна мыть несколько раз в день свое лицо. Я пришла домой и села писать. Сегодня Федя задумал идти в баню, в Diana-Bad. Я ему рассказала дорогу, и он отправился. Во время его отсутствия я то и дело посматривала в окно, не придет ли он, хотя очень хорошо знала, что он скоро не может воротиться. Он проходил часа с полтора. Наконец, я увидела его, он меня также заметил и начал делать гримасы и показывать язык. Я стала смотреть в бинокль и качала ему головой. После ванны он казался очень расстроен {Заменено: казалось, очень освежился.}. Он мне рассказал, что там есть римские бани, очень тесные, жаркие и душные, есть и русские бани, с полком. Но, оказывается, что комната полна паром, но уже остывшим, так что никакого жару не было. За отдельный N с бельем и мылом берут 15 зильб., а если кто желает пропотеть, с того берут 20 зильб., и для этого завертывают в какие-то меха. Но Федя не решился испытать этого удобства. Какой-то немец усиленно навязывался к нему с своими услугами, желая, разумеется, что-нибудь получить за труды, но Федя не обратил на него никакого внимания, <<и ничего ему не дал>>. После ванны Федя сделался удивительно свеж, ему они бывают очень полезны. Мы пошли <<обедать>> к Helbig, отобедали, но сегодня суп был очень дурной, какой-то прокислый, должно быть подогретый. И масло к рыбе подавалось горькое. Федя заметил это нашему мальчику, который нам всегда подает. За столом опять шел разговор о любительнице яблоков, хотя теперь я очень мало их беру, стараюсь все еще загладить свою давнишнюю вину {Вставлено: Дорогой мой Федя, как я его люблю!}. Отсюда мы пошли на террасу пить кофе. Здесь мы уже не были дня 3. Я сегодня смотрела листок о приезжающих и думала, нет ли Вышнеградских 75. Сегодня, идя назад по террасе, я увидела Маничку. Она шла с какою-то дамой. Очень может быть, что они теперь за границей, каково у меня предчувствие. <<Но>> она меня не заметила и, я думаю, не узнала. Зашли в библиотеку. Здесь молодого человека не было, а была сама хозяйка, ужасно бестолковая госпожа, которая притащила нам несколько каталогов и просила выбрать. <<Но этого никак нельзя было сде[ла]ть {Вставлено: (Я прочла "Les Miserables", эту чудную вещь Виктора Гюго. Федя чрезвычайно высоко ставит это произведение и с наслаждением перечитывает его. Федя указывал мне и разъяснял многое в характерах героев романа. Он хочет руководить моим чтением, и я страшно этому рада!).}.>> Так что Федя взял "Nikolas Nickleby" Диккенса. Отнесли домой, пошли в G<rand> J<ardin> и здесь слушали музыку. Просидели до самого конца, что никогда не случалось прежде. Сегодня играли какую-то особенно нежную мелодию, "Das Bild der Rose", и еще увертюру из "Vier Haymons Kinder" {"Картину Розы"... "Четверо детей Хеймона" (нем.).}. Мне было очень весело в этот день.
  

Среда, 5 июня <24 мая>

   Сегодня я поднялась бог знает с каких пор, чтобы идти к зубному врачу. Так как у нас часов нет, то я думала, что уже 10 часов. Взглянула у M<-me> Z<immermann> на часы - всего только 7. Тогда я принялась читать роман Диккенса, потом оделась и ушла к Fein. Здесь бог знает какая история происходила со мною {Вставлено: я страшно была взволнована.}: я плакала, смеялась, умоляла его не сломать мне зуб, но так как я вырывалась у него из рук, то он был вовсе не виноват, если немного подломал мне зуб. Впрочем, все окончилось благополучно. Я просила у него извинения, что так сильно кричала, но он меня уверял, что вполне понимает, что я никак не могла удержаться от страху. Пришла я домой, расплакалась и побранилась с Федей, который вздумал меня упрекать, зачем я пошла к неизвестному дантисту. <<Но мы потом помирились.>> Потом все утро я писала стенографию или читала книгу. В 5 часов пошли к H<elbig> обедать. Во время обеда я читала <<Les M<iserables>>.
   Заходили на почту. Писем нет, потом в библиотеку, где Федя жестоко побранился с растрепанным молодым человеком. Оба они не понимали друг друга, потому что Федя тоже очень неясно объяснял ему по-немецки. Отсюда зашли в кафе Fr<ancais>, где пили кофе, а потом пошли в G<rand> J<ardin>, наше всегдашнее убежище <<от скуки>>. Мы хотели там посидеть, но нам объявили, что тут какой-то Verein {Союз (нем.).}, и что кроме как по билетам никого не пускают. Нечего делать, мы должны были идти. Сегодня весь сад G<rand> J<ardin> был освещен маленькими цветными фонариками. Это было довольно красиво. Нечего делать, мы должны были так гулять по саду. Зашли в какой-то кабачок, и пили пиво. Потом гуляли под музыку и отправились домой. Я была довольно весела сегодня, то прыгала, как маленькая, через несколько ступенек, то пела, то танцовала, просто Федя не знал, чему это и приписать. Заходили в кондитерскую, <<чтобы>> купить пирожков, и съели там мороженого, но когда пришли домой, у меня сильно разболелся живот, и я должна была лечь. Федя поминутно спрашивал меня: "Ну что, еще болит?", как будто эта боль могла пройти в одну минуту. Потом мы сидели вместе, и он просил меня рассказать ему всю историю нашей любви. Я ему долго рассказывала, какое он произвел на меня впечатление, как я вошла, как потом было. Он слушал и сказал мне, что он, женясь на мне {Вставлено: хоть и любил, но}, еще очень мало меня знал, но теперь вчетверо более меня ценит, зная, какая я простая. (Федя был ко мне очень нежен.)
  

Четверг, 6 <июня> (25 <мая>)

   Сегодня мы встали довольно рано. Я выстирала и выгладила себе платок и платье. Хотела сначала идти в галерею, но нездоровилось и потому отдумала и стала заниматься стенографией. Так как мы не знали часов, то угадывали часы по желудку. Думали, что непременно часов 6 или 7, но когда мы пришли к H<elbig>, то оказалось, что всего-то навсего было 1/2 5-го. Нам сегодня подавал обед не наш обыкновенный мальчик, а другой, который не знал наших обычаев, а потому не так хорошо подавал. Были сосиски, после которых у меня целый день была страшная жажда. Под конец обеда пришел наш мальчик. Мы объявили ему, что зачем его не было, и что при нем было гораздо лучше. Это, видимо, ему польстило. Мы дали на чай 2 1/2 зильб. Это приобрело нам огромное уважение подававшего нам обед кельнера, точно он никогда не видал так много денег. Мы пошли пить кофе тут же, на берегу. Но сегодня там идет работа, пристраивают еще досчатый пол и решетку. Мне это не понравилось - прежде было так хорошо, прямо в двух шагах река, а теперь это отгорожено. Я спросила кельнера <<который обманул меня на 1/3 Pf., [дав?] мне [пол?] курицы за 2 зильб.>>, что это означает. Он сказал, что это для помещения большего числа столиков, и чтобы было более безопасно. Отсюда мы отправились покупать папиросы. В этом магазине нас так хорошо знают, то, не слыша еще от нас ни одного слова о том, что мы намерены купить, приказчик тотчас же бросается к шкафу и вынимает папиросы, - так уж мы здесь известны. Пришли на почту. Так почтмейстер посмотрел на меня и, не спрашивая фамилии, подал мне пакет от мамы. Мама прислала 35 талеров и 18 зильб. Мы начали вместе читать и я увидела, что мама пишет не то, что следует {Вставлено: знать Феде.}. Я вырвала из рук Феди письмо. Он, к моему крайнему удивлению, даже и не обиделся, но заметил, что если я не хотела давать ему читать, то могла бы сделать это иначе. Я узнала, что мой билет пропал {Я... пропал заменено: Правда, я была виновата, но я была так взволнована: я узнала, что мои выигрышный билет пропал (он был заложен пред отъездом).}. Как это жаль, я просто готова была плакать! Мы тотчас же зашли к Michael Kaskel в его погреб. Он как-то старательно расспрашивал меня, как его фамилия и, заставив подписаться, хотел выдать бумажками. Мы просили фридрихсдорами. Но он отвечал, что у него нет, а предложил наполеондоры (5 талеров 13 1/2 зильб., а потом мы узнали, что они ходят только 5 талеров 10 зильб.). Отсюда мы пошли к Thode и спросили, нет ли у него на нас векселя. Он отвечал, что есть маленький, в 16 гульденов. Это вышло на талеры 9 талеров 10 зильб. Мы были очень рады, что выручили этот вексель. Зашли домой, посидели немного и отправились в G<rand> J<ardin>, наше единственное место гулянья. Сегодня был оркестр не медных инструментов, а скрипок. Играли: "Der Dichter und der Bauer" von Suppee {"Поэт и крестьянин" Зуппе (нем.).}. Я вспомнила при этом, что несколько дней перед этим мы, будучи в G<rand> J<ardin>, поссорились с Федей, да так, что он и говорить со мной не хотел. Я, разумеется, хотела все обратить в шутку, и когда заиграли этот "Der D<ichter> und <der> B<auer>", я ему объявила, что это наша опера, что он D<ichter>, а я B<auer>, и просила его хорошенько прислушаться. Это действительно как раз подходило к нашей ссоре. Тут, действительно, слышались два разговора: один тихий, умоляющий, нежный, просящий, - это, по-моему, голос B<auer'a>, а другой, кричащий, ничего не выслушивающий, бранчливый голос - D<ichter>. <<Когда я это вспомнила, то>> мы стали следить и подпевать: "Федичка, миленький, прости меня". А он отвечал: "Нет, нет, ни за что..." и т. д. {Вставлено: Мы страшно хохотали и на опере помирились.} Пили пиво, потом стреляли в цель. Я дала 3 выстрела, но ни одного верного. Потом пошли домой очень дружно. Я всю дорогу, да и весь день, то и дело что пела, но песни очень грустные, заунывные. У меня всегда песни обозначают, что я очень грустна. Когда я весела, я никогда не пою. Вечером я села у окна, чтобы смотреть на улицу. Я ужасно люблю сидеть в темный вечер, разумеется, в хорошую погоду, у открытого окна, смотреть вдаль и думать, думать. Мне это бывает чрезвычайно приятно. Я вспомнила письмо мамы. Вспомнила, что она спрашивает, нельзя ли жить на 25 коп. в день. Мне сделалось так грустно, что я расплакалась. Милая, милая старушка, какая она наивная и, вместе с тем, как она добродушна {Вставлено: Я очень ее люблю.}. Федя пришел <<ко мне>> утешать меня, уверял, что он <<меня>> понимает, что я люблю так свою мать и теперь {Заменено: и так по ней скучаю.}. Вечером я ужасно долго не могла спать. Меня под конец начало тошнить. Я взяла хлеба. Федя говорил, что это заставит только скорей меня вырвать, что это нехорошо. Я отвечала, что думаю напротив. Тогда он мне закричал: "Ты очень зла!" Мне сделалось ужасно смешно на это восклицание, тем более, что не более, как за час до этого, говорил, что я добрая {Вставлено: Он и сам расхохотался своему замечанию.}.
  

Пятница 7 <июня> (26 <мая>)

   Сегодня утром я решилась непременно отправить <не расшифровано) письма к Ване и маме. Я все утро писала то одно, то другое письмо. Потом я непременно хотела идти в галерею. Федя - тоже вздумал идти. Я сначала сходила за пакетами на почту, потом пришла, он был уже готов, а у меня же письма не были еще дописаны. Я стала их дописывать и запечатывать, и просила его идти одному в галерею, сказав, что я к нему присоединюсь. Федя ушел. <<Он, не знаю отчего, вздумал, что я нарочно так долго запечатываю и пишу, рассердился и ушел от меня. Я преспокойно>> докончила письма, зашла в другую библиотеку, где взяла каталог Дрезденской галереи. Потом я отправилась в галерею, и по дороге пошел такой сильный дождь, что я едва успела спрятаться у Museum'a. Я взошла, хотя мне сказали, что осталось только 15 минут, отдала свой зонтик и стала искать Федю. В комнатах было почти совершенно темно. Я быстро пробежала все комнаты, не останавливаясь ни перед одной картиной, <<потом>> дошла до Мадонны, на минуту присела и потом опять пустилась бежать. Наконец, когда я уже думала во второй раз обойти музей, я увидела Федю. Но в комнате было до того темно, что ни я, ни он сначала друг друга не узнали. Потом мы пошли, но он задрапировался в мантию угрюмости и [задумчивости?] и объявил мне, что я могла бы пожертвовать своими письмами. Я отвечала, что разве он мне чем-нибудь жертвует. Он еще пуще рассердился и не хотел со мной говорить {Потом... говорить заменено: Он показался мне страшно расстроенным.}. В это время пробило 4 часа, капельдинер закрыл занавеси оконные и мы должны были в дождь идти из музея. Дождь лил ливмя, и с 25 минут мы стояли под воротами. Я все время старалась заговорить с Федей, но он был непреклонен и ни одним словом не отвечал на мои беспрерывные разговоры. <<Тут был один англичанин, который удивился, как я пробежала галерею и теперь останавливался несколько раз посмотреть на нас.>> В это время городские кареты подъезжали к музею и отвозили пассажиров из-под ворот, так что мало-помалу тут осталось немного. Наконец, и мы решились поехать. Федя потребовал, чтобы везли к Thode. Я не знала, что мне и подумать о эдаком странном желании. <<Но когда>> сели в карету, он объяснил мне, что когда он пришел за сигарами, то хозяин этого магазина рассказал ему, что русский царь в Париже убит, а потом сказал, что только ранен 76. Федя просто так был поражен, что едва мог вымолвить слово. Но потом господин рассказал, что государь вне опасности. Это очень утешило Федю. Он тотчас же побежал в Cafe, чтобы прочитать там газеты. Но в газетах еще ничего не было. Отсюда ему нужно было идти за мною в галерею, но дороги он, по обыкновению, не знал и потому должен был остановить какого-то прохожего немца и спросить: Wo ist Gemalde Gallerie? - Was? - Wo ist Gemalde Gallerie? - Gemalde Gallerie? - Ja, Gemalde Gallerie. - Konigliche Gemalde Gallerie? - Ja, K<onigliche> G<emalde> G<allerie>. - Ich weiss nicht, ich bin hier fremde {Где картинная галерея? - Что? - Где картинная галерея? - Картинная галерея? - Да, картинная галерея. - Королевская картинная галерея? - Да, королевская картинная галерея. - Не знаю, я не здешний (нем.)}.
   К чему, спрашивается, этот дурак сделал столько вопросов, если он не намерен был указать дорогу. Это уж чисто немецкая манера. Мы приехали к Thode, самого мы его не видели, но нам там сказали, что никакой опасности нет {Никакой опасности нет заменено: несчастия с государем не случилось. Федя был страшно взволнован.}. Но мы решились узнать в русском консульстве и поэтому мы велели Dienstmann'y вести себя к консулу. Он нас повел. Это довольно недалеко от нас, но далеко от того места, где он нас взял. <<За труды он спросил 2 зильб.>>. В присутствии никого не было. Был только какой-то господин, говоривший по-французски. Он нас просил расписаться, кто мы такие, и рассказал, что ничего опасного не случилось. Он был удивительно вежлив и даже побежал отворять нам дверь {...что ничего опасного... дверь заменено: что государь остался невредим. Слава богу, какое счастье для всех русских! Получив это известие}. Мы немного успокоились. Пошли обедать, потом сходили за книгой, а вечером пошли на террасу. По дороге нам хотелось купить газету, где бы было что-нибудь напечатано об этом случае. Но магазины здесь очень рано запираются, именно в 7 часов, да и в единственном магазине, который был еще не заперт, мы узнали, что здесь по одиночке газет не продают. Нам указали купить у женщины у Lowen Apothecke. Мы купили прибавление к "Ведомостям", но ничего особенного не узнали {Вставлено: Федя был страшно взволнован известием о покушении на жизнь государя; он так его любит и почитает.}. <<Потом пошли>> на террасу, пили кофе, а Федя ел мороженое.
  

Суббота, 8 <июня> (27 <мая>)

   Сегодня утром я встала рано и отправилась в баню. Пришла я туда часов в 9. Меня спросили, какую я желаю - 1-го или 2-го класса. Я сдуру спросила 1-го. Оказалось, что следует заплатить 15 зильб. Это мне очень не понравилось {Вставлено: (денег у нас так мало, да я и не люблю тратить на себя лишнее).}, но делать уже было нечего. Меня попросили немного подождать. Через 3 минуты сказали, что я могу идти. Ванна - довольно небольшая комната, но очень уютная, с диваном, столом, двумя зеркалами и вообще с большими удобствами. Ванна уже была наполнена теплою водой. Тут были два крана, на которых стояли надписи: горячая и холодная вода, но сколько я ни старалась отворить их, мои труды были тщетны. Да, кроме того, я очень боялась, чтобы вода слишком не полила, а я, наверно, не сумела бы затворить кран. Я стала купаться. Мне очень понравилось, так что я подумали, что если б я была богата, то непременно бы завела себе такую ванну. Потом я стала мыться, но мыло у меня оказалось удивительно скверным, оно почти сало, так что, когда я нечаянно вымыла им лицо, то у меня лицо начало щипать, и вообще после мыла этого тело и волосы делаются как-то чрезвычайно сухи, что <<было>> довольно неприятно. На стене висело наставление для купающихся, в котором, между прочим, было сказано, что кто пробудет больше часу, то платит еще за час. Это меня встревожило, я боялась заплатить еще 15 зильб., и потому поспешила поскорее выкупаться. Я пришла домой и увидела, что Федя еще и не думал вставать. Сегодня я хотела <<тоже>> идти в Japanisches Palais, чтобы смотреть Antiken {Японский дворец... древности (нем.).}, сегодня свободный вход, но пока я собиралась, пришла прачка. Нужно было рассчитать ее и собрать белье в стирку. Время шло, и Федя меня убеждал остаться и лучше идти с ним в библиотеку. Но потом сказал, что ему все равно. Тогда я сейчас же {Потом... сейчас же заменено: мне не хотелось пропустить случая посмотреть антики, я тотчас же } оделась и вышла из дому. Но не успела я пройти и нашей улицы, как услышала 2 часа. Я своим ушам не поверила и спросила какую-то девочку и D<ienstmann'a>, который час. Мне отвечали - два. Делать нечего, опоздала, тогда я купила редисок и васильков и пришла домой. Я хотела попросить Иду сказать Феде, что пришла какая-то дама, - то-то, я думаю, он бы заволновался, - но это мне не удалось, потому что он видел, как я пришла. Я ему предложила букет из редисок {Заменено: васильков}. Потом мы пошли в библиотеку (накануне Федя взял "Marchand d'Antiquites", но молодой человек дал вместо 2-й части 1-ю часть "Copperfield" 77. Мы зашли переменить. Отсюда - на почту. Здесь нам подали письмо, запечатанное буквою К. У меня просто подломились ноги, мне представилось, что это от Каткова {Заменено: от своего отца и этой негодной женщины.}. Федя распечатал. Сначала мы не могли разобрать, от кого. Оказалось от Кашиной, и такое мелкое, что прочитать всего на почте совершенно было невозможно. Мы решили: Федя пойдет читать газеты в Cafe, а я пойду домой. Я почти добежала домой, стала читать письмо, и просто не знаю, что со мною сделалось. Мне так было жаль эту бедную, милую Людмилу, которая должна так терпеть от этого подлого человека и этой мерзавки {Вставлено: Я страшно тревожусь, какой будет ответ на нашу просьбу.}. Ах, бедная, бедная девушка! Когда Федя пришел, я ему рассказала. Он начал читать письмо и также пришел в ужасное негодование. Он жалел, что его нет в Петербурге, тогда бы он непременно что-нибудь бы предпринял. Он готов бы был отколотить Милюкова или дать пощечину N<ardin>, хотя бы за это <пришлось> просидеть три месяца в тюрьме. Нам очень жаль Людмилу 78. Если б у меня были деньги, я тотчас бы послала ей, чтоб она могла хотя бы жить отдельно. Какое ее ужасное положение! Как мне ее жаль! Если ей все так будет дурно, то мы, если она только согласится, возьмем ее к себе.
   <<Потом>> пошли обедать. Сегодня было ужасно много народу у H<elbig>. Отсюда <<мы>> пошли на террасу пить кофе и читать "L'Europe". Так мы будем делать каждый день, чтобы иметь возможность читать газеты. Гулять вечером мы никуда не пошли потому, что все уже ужасно надоело. Вечером мне ужасно взгрустнулось, я пошла в другую комнату и села на диван. Чрез несколько времени пришел Федя узнать, что такое со мной. У меня действительно очень тяжело на сердце. Он меня просил не печалиться {Вставлено: говорил, что я ему страшно дорога.}. Потом несколько раз еще приходил ко мне (видно, что он меня очень любит). Потом, когда я легла спать и не могла долго заснуть, он приходил осведомиться, не плачу ли я, и просил не огорчать его и спать. (Чуть не забыла: вчера, когда мы шли по W<ildruffer>st<rasse>, мы увидели какого-то молодого человека, лет 15-ти, который был до того поразительно похож на Павла Александровича, что я и Федя сначала приняли за него самого. Был этот только немножко помоложе.) Сегодня на площади продаются березки к завтра. Тут такой же обычай, как и у нас. Вся площадь завалена целым лесом берез. Мы купили земляники за 3 1/2 зильб., очень небольшую чашечку. Из этого следует, что ягоды здесь довольно дороги. Все немцы приготовляются к празднику: все моется, чистится. <<Немцы>> красят окна, должно быть, для праздника, будет очень хороший запах.
  

Воскресенье, 28 мая <9 июня>

   Сегодня я встала рано, чтобы идти в русскую церковь. Но Федя просил меня заварить ему чаю, а Ида, как нарочно, так долго копалась с кипятком, что я просто боялась прийти к концу обедни. Сегодня было очень много русских, даже генералы со звездами. У одного я заметила желтую ленту, что означает, как Федя потом мне объяснил, георгиевскую звезду. Вообще было очень много народу. Священник говорил проповедь, в которой распространился на счет второго покушения на священную жизнь государя-императора 79. Он говорил, что и теперь, как и в первый раз, это покушение не удалось, и если мы видим, как это принял совершенно чуждый нам народ, который готов был разорвать убийцу в клочки, так как же мы должны быть <<этим>> огорчены? Закончил он тем, что никакое покушение {Вставлено: на особу государя } не может удаться, потому что с нами бог.
   Я пришла домой довольно веселая, но меня встретил Федя сурово и указал на произведенный беспорядок в доме. Я, действительно, так спешила, что не успела убрать различных вещей, и я на эту брань не обратила внимания {и я... внимания заменено: Федя чрезвычайно любит порядок и всегда его поддерживает. Я не обратила внимания на его замечание.}, попросила у него гребень и ушла в другую комнату, причесала себе голову. Только накануне Федя, давая мне гребешок, просил меня быть поосторожнее [с ним?], говорил, что этот гребень он очень любит, и что его легко сломать. У меня были страшно попутаны волосы, я, забыв наставление, стала расчесывать и вдруг сломала 3 зубчика. Господи, как мне было тяжело! Только что просил не сломать, а я сломала, и так как мы были в ссоре, то он мог подумать, что я сломала со злости, как будто бы я способна была на эти подвиги. Я просто не знала, что мне делать. Если б это было не воскресенье, я бы тотчас же пошла и поискала бы купить такой же гребень, но теперь все заперто. Я просто так в эти минуты страдала, что невыносимо: уничтожить ту вещь, к которой он так привык {Заменено: о которой он так просил.}, ведь это <<просто>> такая небрежность, за которую надо просто было меня прибить. Я расплакалась и решила уйти из дому, ходить до вечера и унести с собою гребенку. Вдруг он вошел ко мне в спальню и, увидев гребенку, хотел положить ее в [карман?]. Я тут не выдержала, ужасно разрыдалась и просила простить меня <за> сломанную гребенку. Он <<тотчас>> рассмеялся, сказал мне, что я ужасное дитя, что это ничего, что я сломала, что это вовсе не важность, что не стоило плакать, что теперь эта гребенка будет ему памятна и <<еще>> в тысячу раз дороже прежнего, что вся-то она не стоит одной тысячной доли моей слезы. Вообще он много меня утешал, целовал мои руки, лицо, посадил к себе на колени. Так что мало-помалу мне и самой показалось смешно плакать. Но когда я потом раздумала, то это было вовсе не детское чувство: мне было больно и обидно, что я уничтожила вещь, которая так была [мила] для Феди. Потом я все время читала каталог библиотеки {Заменено: галереи.}. Это довольно хороший каталог, с введением, в котором описывается начало, блестящая эпоха и вообще все приобретения, сделанные Дрезденской галереей. Но она написана довольно вычурным языком, так что я ее дово

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 427 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа