Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года, Страница 16

Достоевский Федор Михайлович - А. Г. Достоевская. Дневник 1867 года



бы могла послать что-нибудь моей бедной мамочке. Я пришла домой и была просто в отчаянии, - так меня поразило и то, что мне так мало прислали, и то, что я ничего не выиграла. Кажется, через час пришел Федя и вошел с улыбкой на лице. Я просила его не пугать меня, не говорить, что проиграл, а он, действительно, и проиграл. Федя, смеясь, называл меня "женой-игроком", и мы стали смеяться над тем, как это он меня нашел и вывел меня за руку из вокзала, пришел с розочкой отыскивать пропавшую жену. Тут я ему рассказала, сколько прислано, но он меня утешил, сказав, что если мама обещает нам выслать, то нам нечего и беспокоиться) потому что мама, вероятно, позаботится о нас, как постоянно о нас заботится, что тосковать нечего, а посоветовал мне написать письмо, чтобы она приискивала деньги, и что когда мы дадим наш адрес, то сейчас бы и присылала. Так что это меня совершенно успокоило. Я нарочно показала Феде все деньги, которые он мне вверил, чтобы доказать, что ничего не проиграла, но он даже не хотел и смотреть, а сказал, что я его обижаю, если думаю, что он боялся моего проигрыша. Потому что ведь он проигрывал, а я ему безо всякого ропота давала мои деньги, так как же вдруг стал бы упрекать меня, если б я и действительно что проиграла. Но он боялся, чтобы со мной не случилось какой-нибудь истории, тем более; что я беременна и могла бы испугаться, а что на его глазах истории случаются каждый день. При этом мне рассказал, что сегодня он все ставил на 0 (zero), очень много раз, a zero, как назло не выходило. Вдруг оно вышло, а он получал в то время другую ставку, а когда он обернулся, чтобы получить за zero, крупер (тот новый крупер видел, что он постоянно ставил) был в видимом смущении и сказал, указывая на какую-то молодую даму, француженку, кажется, что Madame уже взяла. Федя сказал, что эта была его ставка, но она тотчас же обратилась к круперу и начала ему болтать что-то, так что Федя не захотел больше связываться и не стал спорить, хотя все видели, что, действительно, ставка была его. После этого у него пошло все несчастье да несчастье, и он проиграл 40 гульденов. Давеча, когда Федя пошел к Josel'ю, он взял у меня 80 гульденов, так что у меня осталось тоже 80. Он просил меня дать ему теперь 40, а что 40 останутся у меня, и пошел. Я же в это время написала письмо. Потом стала разбирать мой чемодан. К обеду Федя воротился и сказал, что выиграл. У меня было 40 гульденов, он мне прибавил 180 гульденов, кроме тех, которые он оставил себе для игры. Меня ужасно как это обрадовало, - теперь мы все-таки немного поправились, подумала я, и только желала, чтобы Федя как-нибудь сегодня очень не проиграл. Но день был сегодня решительно счастливый: после обеда он пошел на рулетку, а я пошла на почту отнести письмо и купить фруктов. Виноград здесь дорог, но мне уступили по 54 Kreuzer'а за фунт, а груши вместо 6 Kreuzher'ов по 4, а другие по пяти. Вообще они с Феди берут гораздо больше, чем с других, потому что он не торгуется. Я увидала у них несколько порченых персиков, на которых сидело очень много пчел. Я спросила, зачем это? Торговка мне отвечала, что пчелу убивать страшный грех, потому что она приносит мед; другое дело шмели, - тех убивать можно. Потом она сказала, что так как она дает им есть персики, то пчелы до других плодов и не дотрагиваются. Действительно, пчелы только и работали, что над персиками, на других сладостях их не было. Это очень хорошая выдумка таким образом сберегать плоды. Я начала торопиться домой, потому что думала, что Федя уже пришел, но, слава богу, его еще не было. Я читала книгу, потом шила. Наконец в 1/2 8-го Федя пришел. Вошел по обыкновению с грустным видом и сказал, что дело плохо, что свои он не проиграл, а только выиграл 115 гульденов, 115 гульденов, - да ведь это такая большая сумма, что просто и подумать страшно. Я помню то время, когда мы говорили с Федей: "А у тебя еще есть 20 Kreuzer'ов, - как это хорошо, значит мы еще богаты", а теперь за один раз выигрыш 115 гульденов, - это просто чудо. Федя отдал мне 100 гульденов, что с моими 220 составило 320, кроме серебряных монет, а себе оставил 67 гульденов. Он меня торопил идти гулять; мы отправились, сначала гуляли по садику, потом сидели на скамейке. После мамина письма мне было так грустно, просто ужас, потому что мама и Ваня писали, что мама постоянно теперь нездорова. Господи, неужели у меня будет такое несчастье, что мама умрет, что я больше ее не увижу? Ведь это будет такой сильный удар, тяжеле которого вряд ли что может быть. Я так люблю мою милую мамочку, мою голубушку, так мне больно и жалко ее, так бы мне хотелось ей помочь. Господи, дай мне силы помочь маме, дай мне возможность помогать этому доброму, милому, хорошему существу; такая она у меня милая, любящая душа, так она постоянно хлопочет обо мне, добрая, добрая мамочка. Когда мы сидели, мне сделалось так грустно, что я заплакала. Федя взял мои руки, целовал их и утешал меня; говорил, что все, может быть, благополучно, называл меня милочкой, утешал меня, просил успокоиться. Потом он сказал, что "вот если б у нас было 3000 флоринов, мы бы тотчас выписали маму к себе непременно". Ведь она нам бы ни в чем не помешала. Федя сам сознается, что мама удивительно хорошо умеет держать себя, чтобы как-нибудь кому не помешать. Что содержание ее решительно нам ничего бы не стоило, вот бы мы и жили с нею, и мне было бы веселее. Я вполне уверена, что, действительно, если бы у нас деньги были, то Федя сделал бы для моего удовольствия и выслал бы ей деньги, чтобы мама могла приехать к нам. Да, действительно, жаль, что денег нет; вот бы мамочка могла бы пожить за границей; она бы поправилась, потому что тоже плохого здоровья. Господи! Не дай, боже, чтобы она без меня умерла, мне это так тяжело подумать, просто ужас. Мы недолго сегодня гуляли. Федя опять хотел идти в вокзал, хотя я ему отсоветовала, потому что у нас было замечено, что вечером ему никогда не удается, что постоянно он вечером проигрывает, когда бы он ни пошел. Так и сегодня я очень боялась, чтобы Феде не пришлось испортить свой вечер, потому что если б он проиграл, то это, конечно, испортило бы все впечатление нашего дня. Так что из боязни этого я и упрашивала его не идти. Но он говорил, что пойдет только на 10 минут посмотреть, - пойдет ли у него, или нет, потому что он считает встречу свою с Ж. (Жемчужниковым?) очень хорошим знаком 39 и потому думает, что сегодня пойдет очень, очень хорошо. Он свел меня в читальню, где я тотчас же принялась за "Московские ведомости" и "Северную пчелу", а сам ушел в вокзал, Федя воротился не больше как через полчаса, очень бледный, так что я подумала, что, вероятно, он проиграл. Он мне ни слова не сказал об этом, а я сама не решилась выспрашивать.
   Мы посидели очень недолго и вышли погулять. Сегодня музыка оперная и военная; играли из "Трубадура", прелесть что такое, так что мы с большим удовольствием прошлись несколько раз перед вокзалом. Народу было бездна, человек 2000, я думаю, если не более, так что почти не было места ходить. Потом, когда музыка кончилась, мы пошли домой. Дорогою Федя мне сказал, что выиграл 65 гульденов, кроме тех, которые у него были. Очевидно, день был сегодня удивительно счастливый, так что я просто от этого в восторге; действительно это в первый раз, что ему удалось выиграть вечером. По дороге мы зашли в колбасную; ветчины не было, так что купили колбасы, очень хорошей, но довольно дорогой. Потом зашли за пирожками, но сегодня они не свежи; зато, по крайней мере, и цена сбавлена, - вместо 6 Kreuzer'ов за штуку берут 4. Вот в этом честность: не выдают несвежего за свежее. Пришли домой и много поели, особенно я, хотя у меня сегодня болел живот и спина. А у Феди так сегодня, когда он проснулся, была сильно распухши щека правая, что ему придавало очень смешной вид, но потом опухоль прошла. Сегодня мы разговаривали о покупке пальто, которое продается у Weismann'а за 100 франков, но, может быть он уступит за 60, как он прежде говорил. Пальто совершенно новое, неодеванное, сделано в Париже каким-то М-r Бабушкиным, который приехал из Парижа в Баден, вероятно, в надежде выиграть громадные суммы, но, разумеется, проигрался, и вот он дал Weismann'у пальто и свой чемодан с принадлежностями, сказав, что выкупит, но уехал, а денег давно не присылает. Теперь Weismann не знает, как ему развязаться с пальто, и вот он предлагает его Феде. Положим его следует немного перешить, но это будет стоить сущую безделицу, между тем, где Федя может достать себе отличное пальто за 25 или за 30 рублей? Ведь это ему очень и очень пригодится, так что я сегодня решительно настаиваю, чтобы он пошел к Weismann'у и купил пальто. Пока деньги есть, надо пользоваться, потому что деньги выйдут, а вещи не будет; так все-таки лучше хоть вещь, чем ничего. Он непременно должен будет идти, я так этого хочу.
  

Среда, 21 августа/9 августа

   Когда мы проснулись сегодня утром, то у нас было в чемодане одними золотыми фридрихсдорами 20 штук, то есть 400 флоринов, исключая того, что было у меня серебряной монеты, да флоринов до 25. Я утром упрашивала Федю сходить к Weismann'у взять у него пальто, которое тот продавал, но Федя, несмотря на мои просьбы решил не ходить, а сказал, что пойдет, если ему случится выиграть еще. Это было очень дурно с его стороны, такое непослушание, тем более, что он меня решительно ни в чем не слушается, как будто я ему зла желаю и даю дурные советы. Но что же тут делать, не хочет слушать, - это его дело. Да я забыла еще. сказать, что у нас было 400 гульденов, кроме присланных мамою денег - 234 флоринов, так что мы обладали слишком 1300 франков. Вот бы тут нам и уехать. Но мы ведь фантазеры, это положительно известно; мы никогда не можем остановиться, нам непременно нужно идти до самого конца, мы не могли воспользоваться той верной возможностью, которая представлялась нам, чтобы выйти из нашего дурного положения. Бог дал нам 400 флоринов, - нам бы и следовало сейчас же уехать; таким образом, мы были бы обеспечены, по крайней мере на 3 месяца, ну, а там можно было бы как-нибудь придумать и достать деньги. Но ведь мы фантазеры, - где же нам было понять, когда следует остановиться, разве мы способны на это? Ну, разумеется, на это мы сейчас же замечали, что следует нам выиграть и что мы непременно выиграем 10 тысяч франков. Ну, как после этого не продолжать играть, - следует продолжать и непременно все проиграть. Федя пошел на рулетку, взяв с собою те 65 гульденов, которые у него были, но скоро воротился, сказав, что проиграл. Потом взял от меня 4 золотых, то есть 80 гульденов. У меня осталось 320. Опять пришел, кажется, через полчаса, проиграв уже их, и просил 6 золотых монет, то есть 120 гульденов. По моему мнению, это была с его стороны большая ошибка, именно брать так много с собою денег. Если бы он брал по-прежнему до 20 или по 40 гульденов, то можно было бы надеяться, что он не проиграет. Но Федя мне твердил, что для него необходимо нужно увеличивать куши, а если не увеличить, то ничего не выиграешь; но, по моему мнению, лучше немного выиграть, чем все проиграть. Как я его ни отговаривала, ничего не помогло, и он взял от меня эти шесть золотых. У меня осталось 200 гульденов. Я в это время занималась глаженьем своего платья и платка и хотела идти гулять. Но Федя меня убеждал не ходить, а подождать его. Делать было нечего; я принялась опять за глаженье, хотя была вполне уверена, что мне лучше было бы уйти куда-нибудь и убежать от Феди, чтобы не давать ему проигрываться. День был решительно несчастливый, следовало бы непременно перестать играть, если уже так повально не идет. Но это только все больше и больше раздосадовало Федю, и он каждый раз мне говорил: "Ну, теперь не удалось, так сейчас удастся; невозможно, чтобы так дурно все шло". Воротившись, Федя спросил у меня еще 5, значит <100?> гульденов. Немного погодя пришел еще за двумя. Тогда, отдав ему эти деньги, я решила непременно куда-нибудь уйти, чтобы как-нибудь Федя меня не нашел. Я ему сказала, что пойду в Новый замок. Действительно пошла туда, но, такая досада, никак не могла найти себе места, чтобы там сидеть и читать книгу: все скамейки были заняты, а на одной так какой-то дурак лежал, растянувшись, так что один занимал всю скамейку. У него от жары и от лежанья голова была красна, как сукно, и жилы на лбу налились так, что я думала, что с ним будет непременно удар. Так мне было это досадно. Мне пришлось несколько времени ходить, а потом уже я сошла на нашу высокую лестницу и там села и читала. Я каждую минуту боялась, чтобы Федя не пришел, - боялась просто до обморока. Раз мне показалось, что идет он; я так испугалась, что побледнела и чуть не свалилась с скамейки. Но это был не он. Наконец, часа через два, идет и он, очень бледный, измученный, и говорит мне, что проиграл. Он мне говорил, что все шло отлично и что он выиграл, но 3-мя-4-мя дурными ходами решительно все погубил и все проиграл. Пришел он затем, чтобы звать меня домой и просить меня дать ему еще 40 гульденов. У меня всего оставалось в это время 80, следовательно, половину, при том дать сейчас же. Я просила его подождать сколько-нибудь времени, когда он немного успокоится, тем более, что обед был близко, и он может идти после обеда, но он ни за что не хотел этого исполнить и требовал, чтобы я шла сейчас же домой. Я до того была в этот день измучена этими беспрестанными приходами его с извещением, что он проиграл, была так полна боязнию, что мы опять проиграем все деньги, к тому же у меня болела голова и очень тошнило, что я не могла удержаться и, вскочив со скамейки, быстро побежала по лестнице, так что, под конец, мне даже сделалось очень трудно. Бежа во всю мочь и сердясь, я толковала, что пусть он возьмет эти деньги, что мне, наконец, все равно, что я прошу его подождать, что он меня не слушает, никогда не слушает, что мне, наконец, довольно так мучиться, что он меня слишком уж мучает своею безудержностью, что я сейчас же отдам ему все деньги, а сама куда-нибудь уеду (уйду?) потому что я не могу больше сносить такого положения. Федя шел за мной и просил, чтобы я не бежала, чтобы остановилась немного. Но я была вне себя, - так мне было больно и досадно, так было много горя во всем этом, что я не могла удержаться. Мы очень быстро пришли домой. Я подбежала к чемодану и отдала ему деньги. Между нами стояла гладильная доска. Он стоял по ту сторону, взял меня за руку и просил не сердиться на него. Я отвечала, что я не сержусь, что это я так только горячо приняла к сердцу, а что пусть, если он не хочет меня слушать, так идет теперь до обеда, а так как я решительно не могу больше выносить такой страшной тоски, то я тоже пойду куда-нибудь. Федя спросил, скоро ли я приду, я отвечала, что, вероятно, вечером, потому что мне уже слишком тяжело дома. Федя стал меня уверять, что теперь только всего 1/2 3-го, но я заставила его взглянуть на часы; оказалось, что вовсе не 1/2 3-го, а 1/2 4-го, следовательно, через полчаса обед. Тут Федя подошел опять ко мне и почти со слезами просил не сердиться, сказал, что останется со мной и пойдет после обеда. Он "ради бога" просил меня не сердиться, Говорил, что все это и его ужасно как мучает, и что одно только его И спасает, - это то, что мы не ссоримся. Мы тотчас же помирились И послали за обедом. После обеда Федя пошел опять на рулетку, взяв С собою 40 гульденов, а 40 у меня остались. Он сказал, что очень скоро воротится и просил меня быть готовой к его приходу. После его ухода я стала одеваться, совсем оделась и начала приготовлять различные вещи, чтобы быть готовой к отъезду, стала штопать белье, чулки и прибирать мелкие вещи. Но Федя не исполнил своего обещания и не пришел так скоро, как хотел. Пришел он, наконец, в 9 1/4 часов, когда я лежала на постели; у меня сильно болела голова и живот, так что я едва могла передвигаться на постели. Федя пришел, принес фруктов и сказал, что сегодня он был довольно счастлив, так что воротил деньги и теперь принес вместо давишних 400 гульденов 200 гульденов {Вероятно, описка: следует 40 и 20 гульденов.}. Но ведь и это тоже хорошо, я этому была бог знает как рада. Мы довольно весело провели этот вечер. Я так была счастлива, что хоть немного вернули проигранного, что ужас.
  

Четверг, 22 августа/10 августа

   Встали мы сегодня довольно рано и первое, что меня взволновало (а меня нынче очень часто что волнует), было то, что прачка, принесшая белье, вдруг взяла за юбку не 24 Kreuzer'а, как в первый раз, а 36 Kreuzer'ов, так что может дойти, что если б я в третий раз вздумала отдать ей эту же самую юбку, то она взяла бы уже не 36, а 60 Kreuzer'ов. Это просто такая наглость, которой я нигде не видала. Ну, разве из того обстоятельства, что у них нет работы зимой, мы обязаны расплачиваться своими карманами. Я ей сказала, чтобы она спросила хозяйку, не уступит ли она по-прежнему за 24 Kreuzer'а, но она воротилась и сказала, что хозяйка не уступает. Нечего делать, пришлось ей дать за все по страшно высокой цене. Но при этом я хоть тем себя потешила, что сказала, что это просто "воровство", что ей нельзя отдавать белье, иначе она, в первый раз взяв за рубашку 10 Kreuzer'ов, в другой раз возьмет 2 гульдена. Я была этим ужасно как раздражена, просто не знаю, почему я так сердилась. Потом мне сделалось ужасно грустно, так что я даже несколько плакала. Федя меня утешал, говорил, что, может быть моя грусть именно перед счастьем, но мне казалось это каким-то роковым предчувствием чего-то очень дурного, и, действительно, мое предчувствие оправдалось. Федя пошел на рулетку, взяв из моих 200 гульденов 4 монеты, то есть 80 гульденов, и, разумеется, тотчас же их проиграл. Воротился за другими 4 монетами, я дала, но он и эти проиграл. Вернувшись, он мне объявил, что если он сегодня проиграл, то решительно из своей глупости, а, следовательно, если он будет играть благоразумнее, то этого ни за что не случится. Федя просил меня дать ему последние 40 гульденов, сказав, что он непременно отыграется и принесет мне назад мои серьги и кольца, заложенные за 170 франков. Это решение он произнес вполне уверенным тоном, как будто от него самого зависело, когда выиграть и когда нет. Но, разумеется, эта решимость никакой пользы не принесла, сделала только то, что он и эти деньги все проиграл. Время до обеда оставалось очень немного, то есть не с большим час, но Феде показалось очень скучно сидеть дома, и он меня просил, чтоб я дала ему квитанцию, присланную мамой, для получения от банкира денег. Я просила его очень подождать и после обеда идти со мной вместе получать, но он не захотел слышать и, взяв квитанцию, отправился получать деньги. Боже мой, никогда, кажется, я не была в таком отчаянии, как в это время. Мне представилось, что он непременно пойдет с этими деньгами на рулетку, чтобы отыграться, начнет ставить бог знает какими кушами и, разумеется, непременно проиграет все. Ну, что мы тогда станем делать? Неужели нам придется месяца два сидеть в этом проклятом городе, у этой недоброй мадам? Я просто с ума сходила, плакала, страшно рыдала, ломала себе руки. Мне приходило в голову сейчас же идти на рулетку и, если Федя там, то остановить его, не дать ему проиграть последнее. Но, к моему несчастью, я сегодня вздумала переделывать мое черное платье, которое было все в дырах. Я его распорола и теперь шила, так что мне не в чем было идти, а надевать лиловое платье было бы слишком долго, да я одна и не могла, так что я решилась предоставить это на волю божию. Молила бога только о том, чтобы Федя не проиграл этих денег. Я очень хорошо сделала, что не пошла на рулетку, потому что Федя, придя к банкиру, получил от него деньги, но банкир был несколько в сомнении на счет того, что получила не я, на которую написан вексель, а он; потому он отправил своего конторщика с Федей, чтобы я могла подписать свое имя на векселе. Таким образом, это было очень хорошо, что мальчик этот застал меня дома, - я могла подписать и выйти самой показаться, чтобы он мог поверить действительности слов Феди. Таким образом, моя просьба была исполнена: Федя не ходил на рулетку, а принес все 234 гульдена. Федя выменял на французские деньги, и банкир ему объявил, что так как французские деньги очень дороги, то он взял на них лажу, и, таким образом, мы получили не 502 франка, как рассчитывали, а только 493 франка. Мы пообедали, и после обеда Федя просил меня дать ему 170 франков, чтобы он мог выкупить мои серьги и брошь и свое кольцо, заложенные за эту цену. Я дала ему деньги; таким образом, у меня осталось 323 франка, да еще франков 40 мелочи. Кроме этих денег, Федя от меня взял еще 10 франков, которые у меня хранились. Я просила его дать мне слово не играть на эти деньги. Он слова мне не дал, а сказал, что он только очень небольшую часть возьмет из этих денег, что никоим образом не проиграет всех денег. Федя ушел, но у меня было какое-то предчувствие, что он непременно проиграет все эти деньги. Как мне это было тяжело, так себе представить не могу, чтобы что-нибудь было так тяжело в другой раз. Федя очень долго не приходил домой, так что я сглупа подумала, что он, действительно, и выиграл. Так как я давно уже не выходила из дому и вообще эти дни очень мало гуляла, то и решила несколько пройтись. Я стала искать мой шиньон, чтобы его причесать. Но шиньон нигде не находился, хотя я обыскала всю спальню. Тогда я спросила Мари, но она прямо мне ответила, что не видела, а что я, может быть, потеряла его. Я еще много раз осматривала везде, но нигде не могла найти. Платье свое черное я окончила и просила Мари принести мне утюг, чтобы выгладить его, но Мари сначала мне ответила, что она сама гладит и что потом мне даст утюг. И это было рделано удивительно как неделикатно, потому что ведь они обязаны давать нам утюги. Так разве она не могла отложить свое глаженье на другое время. Но потом, когда она стала пить кофе, то принесла мне утюг на несколько минут, чтобы я могла кое-как выгладить свое платье. Тогда Федя пришел домой этак часов в 8, я, еще не видя его лица, спросила его о чем-то. Но вопрос был решительно некстати: Федя в страшном волнении бросился ко мне и, плача, сказал, что все проиграл, проиграл те деньги, которые я дала ему на выкуп серег. Бранить его было невозможно. Мне было очень тяжело видеть, как бедный Федя плакал и в какое он приходил отчаяние. Я его обнимала и просила, ради бога, ради меня, не тосковать и не плакать; "Ну, что же делать, проиграл, так проиграл, не такое это важное дело, чтобы можно было убиваться таким образом", Федя называл себя подлецом, говорил, что недостоин меня, что я не должна его прощать, и очень, очень плакал. Кое-как я могла его успокоить, и тут мы решили, что мы завтра непременно выедем. Мало-помалу Федя успокоился и просил меня дать ему 170 франков, но так как я теперь имею право не доверять ему, то просил идти вместе с ним к M-r Weismann выкупить у него наши вещи. Тут я начала вместе с Федей искать шиньон, но и на этот раз поиски наши были напрасны, так что я кое-как причесала свою голову под сетку, и мы отправились. Я поджидала у лавки Weismann и все время рассматривала разные кружевные вещи, которые, мне кажется, очень не дороги. Наконец, Федя вышел. Когда мы сосчитали наши деньги, то у меня оказалось золотом 160 франков, да еще франков 30 разными монетами. Федя предложил мне идти на железную дорогу, чтобы узнать, в котором часу идет поезд в Женеву и сколько именно придется заплатить за дорогу. Хоть это довольно далеко от нас, но мы отправились, и всю дорогу Федя мне целовал руки и просил простить его, хотя я решительно не видела в этом особой беды. Мы довольно поздно пришли на станцию. Здесь у одного очень любезного кондуктора узнали, что поезд первый отправляется рано утром, а еще другой - в 5 минут третьего. На этот-то поезд мы и решили отправиться завтра, потому что на ранний поезд ни за что бы не попали. Но оказалось, что нам непременно придется остановиться на ночь в Базеле, потому что было бы непростительной глупостью проехать всю Швейцарию и ничего, так-таки ничего не увидеть из этих хороших местностей. К тому же, хоть я сегодня и очень здорова и меня не рвет, но я не надеюсь так же хорошо выдержать наше путешествие, потому что от Бадена до Базеля 6 часов езды, а от Базеля до Женевы еще 12 часов, следовательно, я бы могла очень устать, да и Федя тоже. Да к тому же я была очень рада посмотреть хоть один лишний город в своем путешествии, которому, я думаю, иные завидуют, не зная, что я путешествую, сидя на месте, и что видела до сих пор только Берлин, Дрезден, Франкфурт и Баден, а больше ничего. Так ли я думала путешествовать, когда мечтала о том, как я поеду за границу? Мне всегда казалось, что я не буду сидеть на одном месте, буду переезжать, прожив в каком-нибудь городе не более двух дней, если этот город чем-нибудь особенно замечателен, и не оставаясь больше 2-х часов, если в нем нечего осматривать. А вот мне как назло, как заклятье какое-то, приходится все сидеть на одном месте. Вот и теперь, как приедем в Женеву, то просидим, я думаю, там месяц, если не больше, а Женева, говорят, город страшно скучный, еще скучнее Дрездена. Воротились мы домой часов в 9. Феде, видимо, хотелось еще раз сходить на рулетку с тем золотым, который у него был, но так как было уже 9 часов, да притом он был со мною, то он отложил это намерение. Пришли домой и хотели тотчас же собираться, но вместо этого стали разговаривать. Федя завел разговор о том, что если бы из 160 франков, которые у меня есть, я дала ему 100 франков, то как это было бы хорошо, - он мог бы выиграть, может быть, тогда и судьба наша переменилась бы. А теперь-то мы в каком положении, - просто страх подумать, так положение наше безвыходно. Кто теперь нам поможет? Где найдется этот благодетель, который поможет нам как-нибудь выпутаться из нашего тяжелого положения? Федя сегодня сказал, что напишет Майкову, объяснит ему свое положение и попросит достать 100 рублей; что хоть у Майкова денег нет, но, что он, вероятно, достанет. Мне это предположение показалось очень дурным, потому что как возможно тревожить Майкова еще нашей просьбой, - заставлять человека искать деньги и, может быть, действительно, он не будет в состоянии достать нам их. Потом Федя спустил свое желание на 50 франков и, наконец, на 40. Я видела, что ему ужасно хочется еще попытать счастья. Я боялась, чтобы потом он не упрекал меня, что я не дала ему возможность выиграть. Он обнял меня и просил, чтоб я дала ему эти 40 франков для розыгрыша; говорил, что теперь он непременно выиграет. Делать было нечего; во всяком случае, нам приходится пропадать, так надо было исполнить его желание и дать ему эти 40 франков, потому что при моем согласии он как будто успокоился и не так стал горевать. Мы решили оставить уборку наших чемоданов до завтра, зато встать рано утром и все это сделать как можно скорее. Я легла в ужаснейшем горе от одного только воспоминания, как у нас мало денег и каким образом бог нам поможет выпутаться из нашего ужасного положения. Во сне я видела всю ночь золото, а Федя - серебро, что означает непременный проигрыш.
  

Пятница, 23 августа/11 августа

   Встала сегодня я чуть ли не в 6 часов; мне нужно было, во-первых, выкупить мое платье, а во-вторых, сходить еще за сапогами, которые давно были отданы в починку и которые было бы жалко бросить. Я потихоньку оделась, отдала Терезе кофей и пошла из дому. На пути мне захотелось зайти в здешнюю церковь. Вот мы здесь прожили почти два месяца, а мне еще все не удалось сходить туда. Все откладывала день за днем, так что мне было очень досадно уехать, не видав этой церкви. Я взошла наверх и вошла в церковь. Она очень старинная, но в ней нет ничего особенно замечательного. Есть тут разные статуи всех баденских герцогов, но вообще замечательного ничего нет. Выше церкви рынок, и здесь было очень весело: бабы толкутся, одни продают, другие покупают, кричат; вообще эта толкотня даже мне понравилась. Я вздумала спросить, что стоит здесь красный виноград, и показала на большую ветку; мне сказали 2, а еще большую - 3 Kreuzer'а; так что, мне кажется, я купила около фунта прекрасного спелого винограда за 6 Kreuzer'ов, да еще 2 большие груши по одному Kreuzer'у. Право, мы совершенно не знали, что здесь фрукты так дешевы на рынке, которые мы покупали у торговок, а те берут за фрукты один флорин, а иногда и больше. Положим, что их виноград будет капельку получше рыночного, но, право, не в 12 же раз, как они берут. На базаре я встретила нашего неприятеля - "крысу", того самого человека, которого я постоянно встречала в читальне и которого так терпеть не могу. Он тоже что-то покупал, и за ним несла его служанка целую корзину овощей. Я зашла за башмаками и потом воротилась домой. Федя при моем приходе проснулся и спросил, куда я ходила. Я ему показала виноград, и он был очень удивлен, узнав, что он так мало стоит. Напилась кофею и принялась за свой чемодан. Надо отдать мне сегодня справедливость: как в тот раз, при выезде из Дрездена, Федя укладывал свой чемодан и мой, так этот раз Федя рукой не прикоснулся, чтобы чем-нибудь помочь мне, и я одна, сама уложила в очень короткое время оба наши чемодана. Мой чемодан особенно требовал тщательной укладки, потому что там было 3 тарелки, чашка и блюдце; следовало так уложить, чтоб ничего не могло испортиться или сломаться. Мой чемодан я уложила не больше как в 3/4часа, между тем как Федя уверял, что всего будет работы часов на 5. Он ходил по комнате, говорил, что вот ему нужно будет сейчас же помочь мне, что он сейчас примется укладывать свой чемодан. Укладывая чемодан, я все сидела на полу и от этого очень устала, так что решила несколько времени отдохнуть. В это время у нас произошла история следующего сорта: я как ни искала своего шиньона, но не отыскала его, и Федя, мне помогавший, тоже не мог найти. Наконец, я решилась позвать Мари и сказать ей, чтобы она непременно отыскала мой шиньон, потому что она всегда у нас убирает, она одна бывает у нас в комнатах, следовательно, никто, кроме нее, не мог взять шиньон. Она мне тотчас же ответила, что не взяла его, что он ей не нужен, и что я, вероятно, его потеряла и, боком посмотрев на постель, объявила, что шиньона тут нет. Я заключила, что, вероятно, она спрятала шиньон, потому что она была очень сердита на нас, зачем мы дали недавно груши не ей, а Терезе, и то было сделано, кажется, раза 2. Ну вот, может быть, она со злости и спрятала шиньон, чтобы как-нибудь нам отомстить. Но вообще я не имела ни малейшего желания утратить свой шиньон с локонами, потому что тогда бы решительно не знала, как мне нужно было бы причесываться. Поэтому-то я сказала ей, чтобы она непременно отыскала шиньон, иначе я так этого не оставлю, а потребую от хозяйки. Я велела ей искать в Фединой постели, на которой я часто отдыхала, но она только что к ней подошла, как сказала, что тут нет, но потом еще поискала и нашла шиньон за кроватью. Решительно я не знаю, как объяснить это обстоятельство. Федя меня уверяет, что он еще вчера смотрел там; что сегодня утром первая мысль его была, что не упал ли шиньон за кровать, когда я лежала на его постели, поэтому-то он сегодня и смотрел за кровать, но там ничего не было; я тоже несколько раз смотрела, но шиньона не было. Мне приходит только на мысль то обстоятельство, что не забился ли шиньон между стеной и кроватью, так что мы не могли его заметить. Вообще я не хочу подозревать Мари в умысле, но Федя тут ей сказал, что он сам смотрел, и шиньона не было, а теперь он явился, следовательно, она его подложила. Мари вышла от нас и сейчас же пошла к хозяйке. Та вдруг ворвалась к нам в комнату и начала кричать, что она воровок не Держит, что у нее честные люди, и что Мари не брала ничего. Я ей сказала, что не называла Мари воровкой, а что просила ее только отыскать шиньон, и сказала ей, чтоб она не кричала. Она продолжала кричать, при чем ударяла себя в грудь, и потом объявила, чтобы мы завтра искали себе квартиру. Она вышла. Федя и я были очень этим раздосадованы, особенно Федя, который очень боялся, чтобы она в его отсутствие не пришла в комнаты и не сделала мне неприятности. В 11 часов Федя ушел, а я осталась пришивать свой карман и писать маме письмо. Потом уложила в его чемодан все его вещи, также и мой чемодан и маленький сак. Чтобы нам не платить так много за наши книги, я решилась сделать таким образом, чтобы несколько книг, книг 10, например, связать вместе, завернуть в мое черное платье и вместе с Фединым пальто, внести в вагон, как маленький багаж. Федя сначала не соглашался, но так как на швейцарской железной дороге позволяется возить даром только по 10 фунтов, а не по 50, как на других, то, поневоле, за неимением денег, решился на это согласиться. Я так и сделала. Вообще я выказала в этот день ужасную быстроту, так что успела уложить и Федин чемодан в каких-нибудь полчаса. Письмо к маме у меня было уже написано, и я готова была идти на почту, как воротился Федя. Он мне объявил, что мало того, что проиграл те 40 франков, но что взял кольцо и заложил его у Moppert'а и деньги также проиграл, то есть он начал отыгрывать, выиграл деньги за кольцо и еще сколько-то, но потом все спустил. Меня это уже окончательно взбесило. Ну, как можно быть до такой степени беззаботным, - знать очень хорошо, что у меня осталось всего 140 франков, а мы на одну дорогу полагали 100 франков, и теперь еще заложить за 20 франков кольцо, таким образом лишиться 20 франков. Я хотела его бранить, но он стал предо мною на колени и просил его простить; говорил, что он подлец, что он не знает себе наказания, но чтобы я его простила. Как мне ни было больно такая потеря денег, но делать было нечего, - пришлось еще дать 20 франков {Вероятно, на выкуп кольца (Примеч. А. Г. Достоевской).}. Но теперь, как мы стали рассчитывать, доехать с этими деньгами до Женевы было решительно невозможно, так что, пожалуй, приходилось заложить серьги не только в Женеве, как мы сначала предполагали, а даже в Базеле. Тогда Федя мне сказал, что хорошо было бы заложить у Moppert'а и просить его выслать нам эти вещи через 2 месяца, взяв, разумеется, деньги и за пересылку. Хотя оставляя таким образом Moppert'у наши вещи и уезжая отсюда, я решительно потеряла надежду когда-нибудь иметь эти вещи {Так и случилось: вещи не были выкуплены и квитанция Moppert'а и доселе у меня хранится (Примеч. А. Г. Достоевской).} у себя обратно, но все-таки было лучше вверить Moppert'у эти вещи, особенно, если он согласится нам их выслать, чем, приехав в Женеву, тотчас же бежать искать какого-нибудь закладчика. Пока еще его найдем, а есть и остановиться где-нибудь будет надо, на это надо деньги. Потом какого же найдем закладчика; может быть, он не согласится взять под залог, а нужно будет продать, следовательно, что же делать было, следовало согласиться на это. Вообще мне хотелось еще потешить несколько Федю: я видела, как он был убит тем, что так много проиграл. Я сказала Феде, что если Moppert возьмется нам заложить на 2 месяца и потом выслать наши вещи, то я согласна дать Феде еще 20 франков, чтобы он пошел и, если возможно, выиграл хоть 3 талера и тотчас же воротился бы домой. Эти 20 франков, которые я ему дала, казалось, его ужасно как утешили. Федя говорил, что никогда не забудет того, что я, вовсе не имея денег, всего имея только необходимое, давала ему 20 франков и сказала, что он может идти и проиграть их. Что он этой доброты моей никогда не забудет. Я хотела поскорее отнести на почту мое письмо и там сказать, чтобы они пересылали письма на наше имя в Женеву, но по дороге вспомнила, что в суматохе забыла письмо дома. Я воротилась домой, а Федя пошел к Moppert'у, а оттуда пришел на почту. Там было довольно много народу, так что я еще не успела спросить, нет ли на наше имя письма, да и не ожидала их, но на этот раз письмо было от мамы. Пока я читала, Федя просил почтаря пересылать нам письма в Женеву. Мама писала, что просит у меня прощения, зачем обвиняла тогда в скрытности (о моей беременности); потом пишет разные советы, как вести себя (по поводу беременности), и говорит, что скоро пришлет мне книгу, а также просит адрес, чтобы выслать те деньги. О, господи! Дай бог, чтобы эти деньги уже были готовы, так они теперь нам нужны. Федя взял у Moppert'а 100 франков да 20 франков за кольцо, следовательно, 120 франков, кольцо получил назад и взял расписку, по которой серьги заложены на 2 месяца, и что Moppert обещал выслать их за 128 франков. Эта записка меня несколько успокоила, может быть, бог нам поможет выкупить эти серьги оттуда. Ведь этот Moppert, кажется, такой честный, что, может быть, он и вышлет эти вещи, когда мы пришлем деньги. С почты Федя отправился на рулетку; я просила его, ради бога, не быть там долго, потому что оставалось не более полутора часа до прихода машины, а сама я поспешила домой, чтобы окончательно уложить все вещи и осмотреть, не осталось ли чего, потому что мне этим негодяям решительно ничего не хотелось оставлять. Не больше как через 20 минут воротился и Федя и сказал, что разменял эти деньги на талеры, но что ему не дали даже ни одного раза, так что он решительно все проиграл. Я просила его не унывать, а помочь мне запереть чемоданы и расплатиться с хозяйкой. Мы позвали хозяйку; она пришла к нам с очень величественным видом, и, когда я спросила, сколько ей следует, она отвечала, что 11 гульденов. Я ей заметила, что за день нужно вычесть, потому что мы раньше уезжаем, но она отвечала, что ей до этого дела нет; потом стала высчитывать, сколько мы ей стоим. Я отвечала, что она с нас брала очень много и что она увидит, что теперь ее неудобную квартиру никто не наймет. Вообще она очень разгорячилась и даже стала ударять себя в грудь. Федя дал ей 20 франков; я спросила, сколько это гульденов; Федя заметил, что она, вероятно, не знает. Хозяйка очень дерзко и грубо отвечала, что знает получше его; что, может быть, у ней этих монет было больше, чем у нас. Господи, что это за скверная женщина; как я вспоминаю ее, так мне делается очень нехорошо. Это уж именно M-me Thenardier, грубая, жесткая, дерзкая! Потом она потребовала за прислугу {Нанята квартира была с услугой, так что мы не были обязаны платить за прислугу (Примеч. А. Г. Достоевской).}, и когда мы дали ей 2 гульдена, то она сказала, что если мы больше не дадим, то пусть дадим ей 3 гульдена за дрова, которые она издержала для нас; говорила, что мы ей очень много стоим, потому что много пьем и гладим. Мы ей прибавили гульден. Тогда она раскричалась снова, что у нее нет нечестных людей, хотя мы доказывали, что Мари не называли воровкой, но что она делает нам неприятности со зла, но она решительно ничего не хотела слышать. Наконец, Федя спросил, как нам ехать и где взять извозчика; она сказала, - что можно послать прислугу, но надо будет за это ей заплатить. Потом, получив 3 гульдена за прислугу, хозяйка ушла, а Федя, завязав чемоданы, пошел за коляской. Пока он ходил, хозяйка опять пришла и сказала, что она забыла взять 18 Kreuzer'ов за разбитый горшок. Ведь этакая скверная баба: брала с нас за беспокойную квартиру по 11 гульденов в неделю и все-таки не могла утерпеть, чтобы не взыскать с нас этих 18 Kreuzer'ов. Я дала сначала 6 Kreuzer'ов, потом 3, но она все повторяла: "это еще мало", хотя я вовсе не думала дать ей меньше 18-ти, но давала понемногу, потому что не могла сама разобрать, какие это монеты. У меня не хватило 5 Kreuzer'ов, и тогда я дала ей талер. Она сначала оставила его на столе, но потом, как бы спохватившись, пришла за ним и принесла мне потом сдачи. Пришел Федя с коляской. До прихода поезда оставалось 40 минут. Он принес с собою также одну булку и полфунта ветчины, и мы тут очень наскоро поели. Мне никогда не случалось так быстро есть, и Федя еще меня все торопил, говорил: "Поскорее ешь, поскорей". Как я, так и Федя были ужасно измучены: пот с нас градом лился, так что я очень боялась, чтобы Федя не простудился. Кучер снес наши вещи, и мы сошли с лестницы. Нас никто не провожал. Хозяйка была так груба, что не вышла пожелать нам счастливого пути. При этом мне припомнилось наше прощание с M-me Zimmermann, которая даже прослезилась, когда мы уезжали, а ее сестра так вышла провожать нас до самого подъезда. На лестнице встретилась нам Мари; она стояла у окна и как будто поднимала его, но я уверена, что это она сделала для виду, а в сущности она думала, что мы ей что-нибудь подарим. Так что она нам ни слова не сказала, не пожелала ничего. Как это дурно; она так молода еще, всего ей 14 лет, а какая черная неблагодарность! Мы всегда с нею обращались очень хорошо; когда у нас были фрукты, мы постоянно ей давали, всегда очень хорошие и очень много, потом надавали ей денег, а она так была неблагодарна, что не могла слова сказать на прощанье, и сделала вид, что нас не видит. Нам только встретились эти скверные мальчишки кузнечихи, которые мне никогда спать не давали.
   Мы сели в коляску и поехали очень скоро. Нас никто не провожал, только из окон смотрели разные люди на наш отъезд. Я всегда забывала записать, что против нас жила какая-то старушка, которая была удивительно как похожа на мою маму в те минуты, когда ей от чего-либо горько или она плачет; ну, до того похожа, что просто невероятно, так что мне иногда казалось, что это вовсе не незнакомая старушка, а мама. У этой старушки болела рука, и мы с нею всегда переглядывались друг с другом. Она указывала мне на свою больную руку с самым сокрушенным видом. Но мало-помалу она стала поправляться; мы каждый день с нею раскланивались. Кучер вез нас очень скоро, так что, несмотря на то, что нам оставалось не больше 30 минут, подъехали в пору и даже нам пришлось довольно долго ждать. Федя отправился за билетами, которые купил за 67 франков за оба билета. Потом пошел сдавать багаж. По нашему билету мы имеем право ехать 10 дней, останавливаясь на промежуточных станциях, как-то в Фрибурге, в Базеле, Берне, Лозанне, Ольтене и в прочих местах. Пока Федя ходил за билетами, ко мне подбежала Тереза. Она, видимо, была запыхавшись; она спросила меня, не взяла ли я их ключ. Действительно, я имею эту скверную привычку брать чужие ключи. Право, я не помню, чтобы где-нибудь я побывала и не взяла ключа. Так случилось и на этот раз. Она мне сказала, что мадам очень сердится, что ключ исчез. Я тотчас же отдала, и Тереза простилась со мной, поблагодарив за деньги. Мне было очень досадно, что у меня не было денег, чтобы дать ей еще. Право, это был самый лучший человек из всего Бадена: очень смирная, вечно забитая и очень благодарная, так что ей было, видимо, неприятно, зачем так дурно с нами обошлись.
   Потом мы еще несколько времени посидели. Я выпила лимонаду, потому ято У Феди нашлись баденские деньги, ну, а их следует сбывать, иначе потом их нигде не примут. Позвонили, и мы, наконец, сели в вагон. Но ехали только до станции Oos, где мы должны были пересесть в другие вагоны. Я была так счастлива, что мы, наконец, уезжаем из этого проклятого города, в который, я думаю, я никогда больше не поеду. Да и детям своим закажу ехать, так он много принес мне горя. Когда мы ехали с Федей по городу, еще в Бадене, то деньги разделили так: я оставила у себя 5 золотых монет (100), а он взял 7, то есть 140 франков. За багаж Федя отдал 10 флоринов, то есть истратил уже тут, при отъезде, 100 франков. Ну, каково же было бы наше положение, если б мы выехали, не заложив вещей, а имея всего-навсего 140 франков. C этими деньгами мы не доехали бы даже до Базеля. Право, это было очень умно, что мы здесь заложили, хотя, может быть, от этого вещи и пропадут. Но ведь что же делать, они ведь так и предназначены, чтобы пропасть, не здесь, так в Женеве, не в Женеве, так где-нибудь в другом месте, а что они пропадут и не доедут до России, то я готова отдать руку на отсечение. В вагоне было очень жарко, и мы с Федей принялись есть красный виноград, который я не забыла взять с собою. Виноград оказался очень вкусным, так что мы жалели, что у нас не было еще.
   Чрез несколько времени приехали на станцию Oos. Один из наших спутников сел в вагон на Страсбург, а мы должны были подождать здесь поезда на Базель. Феде захотелось купить красного винограду, который здесь продавала какая-то девочка. Он подошел к ней и спросил: "Сколько стоит?" Она отвечала: "4 Kreuzer", в нос и протяжным тоном (как Федя умеет очень хорошо говорить и передразнивать). Он взял ветку винограда и подает ей 4 Kreuzer'а, она отвечает - "6 Kreuzer". В это время к ней подошел какой-то мужчина, взял 2 ветки и спросил, сколько стоит. Она отвечает: "14 Kreuzer'ов, - следовательно, она уже успела набавить и тут по одному Kr. Федя вышел из терпения и ничего не купил. Тут встретилась женщина с кружками пива, и мы, которые, кажется, с самого Дрездена всего раза два пили пиво, с радостью ухватились, и Федя выпил два стакана, а я один. В это время подъехали вагоны, но кондуктора не оказалось, так что мы бросались из одного вагона в другой; везде было полно, везде нас отсылали, так что мы решительно не знали, что нам делать, а между тем кричат, что поезд сейчас пойдет. Наконец, Федя нашел какой-то вагон, и мы сели. Нашими пассажирами были две старушки, дама, ехавшая в Базель и обладавшая железною палкою (для горных прогулок), потом старая дама в трауре с очень злым и суровым лицом, но, которая, я думаю, очень бы желала выйти замуж, и, наконец, один молодой немец, которому я при самом входе наступила на ногу и тотчас же извинилась, а он был так любезен, что простил мне эту неловкость и помог мне устроиться. Мы кое-как уложили [вещи], и поезд отправился. Федя сел наискось от меня; мы с ним начали разговаривать по-русски, потому что, вероятно, нас никто не понимал. Этот молодой человек обнаружил с первого раза большое желание с нами вступить в беседу и спросил сейчас же Федю, на каком языке мы говорим, и вообще начал разговор. Спросил, куда мы едем, и как-то разговор коснулся паспортов. Федя вынул свой и показал. Вдруг эта дама в трауре спросила: "Неужели в России еще нужны паспорта, - вот в Англии, то ли Дело, никогда не спрашивают паспорт; во Франции даже, где строгость на паспорта большая, в таможне, если заговорить на английском языке, сейчас же сочтут за англичанина и, следовательно, паспорта требовать не будут". Она с насмешкой отзывалась о России. Потом заметила о трудности русского языка и, обратившись ко мне, спросила, сколько в русском языке склонений. Я, право, уже позабыла об этом и наудачу сказала, что 3. По счастью эта дама, которая оказалась немкой, объявила, что в русском языке столько грамматик, сколько и склонений: по одной - 3, по другой - 2, по третьей - 4. Потом она вступила в разговор с молодым человеком. Тут обнаружилось, что она в молодости занималась английским языком и вообще, что она очень образованная особа, знает по-французски, немецки и по-латыни. Молодой же человек продолжал увиваться за Федей и показал ему свою книгу "Путешествие по Швейцарии", с картинками, какого-то Мейера. Очень хорошее издание. Потом я все время читала эту книгу и рассматривала картинки. Он несколько раз заговаривал со мной о России, и я ему довольно бойко отвечала. Действительно, я замечаю, что становлюсь способной говорить не с одной только Мари или Терезой: "Приготовьте, Мари, кофе", а также могу вести и обыкновенные разговоры. Это меня очень радует, потому что этак, пожалуй, я ворочусь в Россию хорошо говорящей по-немецки и по-французски, так как в Женеве все время буду говорить по-французски. Немка в трауре сказала мне, что я больше похожа на немку (ишь, ведь вздумала мне сделать комплимент, - ведь это можно принять за грубость), и оба с молодым человеком подтвердили, что я отлично говорю по-немецки. На какой-то станции, где мы остановились на 10 минут, Федя позвал меня пить кофе; он, действительно, был хорош, но я боялась, чтобы нам не опоздать, и потому едва допила мою чашку. Дама в трауре все сторожила, чтобы не заняли наш вагон, так как в вагонах все места были заняты. На которой-то станции, не знаю, дама в трауре вышла. По дороге к нам сели еще двое молодых людей - девушка лет 18-ти, не более, и господин лет 20. Потом я узнала, что это были молодые супруги, но сначала не могла понять и думала, что это жених и невеста. Он мне не понравился, но она, должно быть, его очень любит. У нее довольно неправильное, но милое лицо, такое простодушное и открытое, так что приятно было на нее смотреть. Как она смотрела на него, точно любовалась, как они вместе смеялись! В Фрибурге они вышли, и у нас опять стало свободно в вагоне. На какой-то станции, не помню, на которой именно, где мы оставались 10 минут, мы вышли купить бутербродов: у Феди не было мелочи и он отдал разменять 10 франков. Но как-то так случилось, что продававший, разумеется, с своего ведома, не сдал Феде одного франка, так что взял за бутерброды не 14, а 42 Kreuzer. Тут зазвонили, и я побежала к вагону; он уже был заперт, и наш молодой человек пригодился для того, чтобы закричать кондуктору и помочь мне отворить двери. Я взошла, и дверь за мной опять заперли, а Федя все еще не шел. Я просила кондуктора подождать и ужасно боялась, чтобы поезд не ушел без Феди. К тому же у меня не было билета, так что мне пришлось бы, вероятно, остановиться на первой ближайшей станции и ждать Федю. Наконец, он показался, и мы отворили ему дверь. Кондуктор, который заметил, что я просила искать моего мужа, подошел к нашему вагону и спросил, все ли тут? Федя пришел в ужаснейшем гневе; он рассказал, что торговец, сдав деньги, показал вид, что не слышит разговора Феди, и начал говорить с другими. Федя кричит изо всей мочи, чтоб тот отдал его франк, а в то же время кондуктор кричит, что поезд сейчас отправляется. Федя в ужаснейшем гневе рассказал это мо

Другие авторы
  • Шатров Николай Михайлович
  • Картавцев Евгений Эпафродитович
  • Водовозова Елизавета Николаевна
  • Палеолог Морис
  • Коринфский Аполлон Аполлонович
  • Муравьев Матвей Артамонович
  • Ярков Илья Петрович
  • Петрашевский Михаил Васильевич
  • Лукин Владимир Игнатьевич
  • Малиновский Василий Федорович
  • Другие произведения
  • Борн Иван Мартынович - Стихотворения
  • Гриневская Изабелла Аркадьевна - Я среди людей мира или мой энциклопедический словарь...
  • Бедный Демьян - Честь, слава и гордость русской литературы
  • Энгельгардт Николай Александрович - Сила веры
  • Максимов Сергей Васильевич - Крылатые слова
  • Ксанина Ксения Афанасьевна - К. А. Ксанина: краткая справка
  • Репнинский Яков Николаевич - Вадим Петров. Немного из семейной истории
  • Воронский Александр Константинович - Один оглушительный аплодисмент
  • Толстой Лев Николаевич - Том 71, Письма 1898, Полное собрание сочинений
  • Станюкович Константин Михайлович - Гибель "Ястреба"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 310 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа