Главная » Книги

Вяземский Петр Андреевич - Старая записная книжка. Часть 2, Страница 2

Вяземский Петр Андреевич - Старая записная книжка. Часть 2


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

bsp;***
  
  Мы видим много книг: нового издания, исправленного и дополненного.
  Увидим ли когда-нибудь издание исправленное и убавленное. Такое объявление
  книгопродавцев было бы вывеской успехов просвещения читателей.
  
  Галиани пишет: "Чем более стареюсь, тем более нахожу что убавить в
  книге, а не что прибавить. Книгопродавцам расчет этот не выгоден; они
  требуют изданий дополненных, и глупцы (потому что одни глупцы наперехват
  раскупают книги) того же требуют".
  
  
  ***
  
  "Вы говорите о падении государств? Что это значит? Государств не
  бывает ни на верху, ни на низу, и не падают; они меняются в лице (ils changent
  de physionomie); но толкуют о падениях, о разрушениях, и эти слова заключают
  всю игру обманчивости и заблуждений.
  
  Сказать: фазы государств (изменений) - было бы справедливее.
  Человеческий род вечен, как луна, но показывает иногда нам то одну сторону,
  то другую, потому что мы не так стоим, чтобы видеть его в полноте. Есть
  государства, которые красивы в ущербе, как французское государство; есть,
  которые будут хороши только в нетлении, как турецкое; есть, которые сияют
  только в первой четверти, как иезуитское. Одно государство Папское и было
  прекрасно в свое полнолуние". (Галиани к г-же д'Эпине.)
  
  
  ***
  
  "О достоинстве человека его век один имеет право судить, но век имеет
  право судить другой век. Если Вольтер судит человека Корнеля, то он нелепо
  завистлив; если он судил век Корнеля и степень тогдашнего драматического
  искусства, то мог он; и наш век имеет право рассмотреть вкус предыдущих
  веков.
  
  Я никогда не читал примечаний Вольтера и Корнеля, хотя они на
  парижских каминах торчали у меня в глазах, когда вышли. Но мне раза два
  приходилось, в забывчивости, раскрывать книгу, и каждый раз бросал я ее с
  негодованием, потому что попадал на грамматические примечания,
  уведомляющие меня, что такое-то слово или выражение Корнеля не
  по-французски.
  
  Также глупо было бы уверять меня, что Цицерон и Вергилий, хотя
  итальянцы, не так чисто писали по-итальянски, как Боккачио и Ариост. Какое
  дурачество! Каждый век и каждая земля имеют свой живой язык, и все равно
  хороши. Каждый пишет на своем.
  
  Мы не знаем, что поделается с французским, когда он будет мертвым; но
  легко случиться может, что потомство вздумает писать по-французски слогом
  Монтеня и Корнеля, а не слогом Вольтера. Мудреного бы тут ничего не было.
  По-латыни пишут по слогу Плавта, Теренция и Лукреция, а не по слогу
  Пруденция, Сидония Аполинария, и проч., хотя, без сомнения, римляне были в
  IV веке более сведущи в науках астрономии, геометрии, медицине, литературе,
  чем во времена Теренция и Лукреция. Это зависит от вкуса; а мы не можем
  предвидеть вкусы потомства, если при том будет у нас потомство и не
  вмешается всеобщий потоп". (Галиани к г-же д'Эпине.)
  
  
  ***
  
  "В Париже философы растут на открытом воздухе, в Стокгольме, в
  Петербурге - в теплицах, а в Неаполе взращают их под навозом: климат им
  неблагоприятен". (Галиани к г-же д'Эпине.)
  
  
  ***
  
  Не благотворите полякам на деле, а витийствуйте им о благотворении.
  Они так дорожат честью слыть благородными и доблестными, что от слов о
  доблести и мужестве полезут на стену...
  
  И добродетели-то их все театральные! Оно не порок и показывает по
  крайней мере если не твердые правила, то хорошее направление. Робость,
  которая платит дань почтения мужеству, порок, который признает достоинство
  добродетели...
  
  Наполеон совершенно по них. Они всегда променяют солнце на
  фейерверк. Речь, читанная государем на сейме, дороже им всех его благодеяний.
  Бей их дома как хочешь, только при гостях будь с ними учтив. Нельзя сказать,
  что они славолюбивы, а успехолюбивы. Им не в том, чтобы дома быть
  счастливыми, а в том, чтобы блеснуть пред Европой. Политические
  Дон-Кихоты.
  
  
  ***
  
  Величайшим лирическим поэтом и лучшим полководцем у греков были
  беоциане, а однако же обвиняли этот народ в глупости! Оттого ли, что не умели
  оценить сих двух великих мужей? (Мюллер. "Всеобщая история".)
  
  
  ***
  
  Пугливые невежды - счастливое выражение Ломоносова (Петр
  Великий).
  
  Подвигнуты хвалой, исполнены надежды,
  Которой лишены пугливые невежды.
  
  
  ***
  
  "Раздавая места, они меньше заботились об интересах государства, чем о
  потребностях просителя". Можно подумать, что Мюллер не о персидской
  монархии говорит, а о нас. Сколько у нас мест для людей, и как мало людей на
  месте.
  
  
  ***
  
  "Было волнение, но не было беспорядка, и обычное брожение
  свидетельствовало только о жизни политического тела" (Мюллер).
  
  
  ***
  
  Quiris - дротик Сабинов, употребляемый после римлянами и
  доставивший им название квиритов (Mueller).
  
  
  ***
  
  Не употребляйте никогда нового слова, если нет в нем сих трех слов:
  быть нужным, понятным и звучным. Новые понятия, особенно же в физике,
  требуют новых выражений. Но заместить слово обычное другим, имеющим
  только цену новизны, не значит язык обогащать, а портить (Вольтер).
  
  
  ***
  
  "Излишнее подражание гасит гений" (Вольтер).
  
  
  ***
  
  Иные думают, что кардинал Мазарини умер, другие, что он жив, а я ни
  тому, ни другому не верю.
  
  
  ***
  
  Вместо того, чтобы уничтожать страсти, стоикам надлежало бы
  управлять ими. Преподавая учение, слишком недоступное для людей
  обыкновенных, стоическая нравственность образовала лицемерие и возбудила
  сомнение в возможности достичь до столь высокой добродетели. Метафизика
  сих философов была слишком холодна; они разливали большой свет на
  нравственные истины, но не умели запалить чистый пламень, который пожирает
  зародыш пороков. Учение стоиков, оковывая страсти молчанием, без сомнения
  утверждало владычество рассудка; но оно не могло приверженцам своим
  внушить силу души, которая приводит в действие, и гибкость, приучающую
  подаваться обстоятельствам; и варвары, завоевавшие Италию, нашли в ней
  людей, или ослабленных крайностью безнравственности, или граждан честных,
  но бессильных и не смелых (Mueller).
  
  
  ***
  
  Юлий Кесарь говорил о неприятеле своем Цицероне, что "расширить
  пределы человеческого ума - славнее, чем расширить пределы владений
  тленного".
  
  
  ***
  
  "Будь счастлив как Август и добродетелен как Троян" - было в
  продолжении двух веков обыкновенное императорам приветствие от сената.
  
  
  ***
  
  Один умный человек говорил, что в России честному человеку жить
  нельзя, пока не уничтожат следующих приговорок: "Без вины виноват",
  "Казенное на воде не тонет и в огне не горит", "Все Божие да Государево".
  
  
  ***
  
  "Близ царя, близ смерти". Честь царю, если сия пословица родилась на
  войне! Горе, если в мирное время!
  
  
  ***
  
  Ум любит простор, а не цензуру.
  
  
  ***
  
  О девице NN говорят на всякий случай, что она замужем.
  
  
  ***
  
  Какие трудности представились Екатерине II при вступлении ее на
  престол по крутой кончине Петра III! Как она долго колыхалась! Малейшее
  дуновение могло ее повалить. Она искренне и крепко оперлась на народ, и с той
  поры все грозы были бы против нее бессильны. Ее престол, поддерживаемый
  миллионами людей, убежденных в выгоде его поддержать, должен был быть
  неколебим и независим. Вот что княгиня Дашкова, ее приятельница, называла
  довольно забавно: "обрезать помочи настоящим ножом".
  
  
  ***
  
  Август, будучи в Египте, велел раскрыть гробницу Александра. Его
  спросили, не хочет ли он раскрыть и гробницы Птолемеев. "Нет! - отвечал он,
  - я хотел видеть царя, а не мертвецов!"
  
  
  ***
  
  Сытый Сганарель думал, что вся его семья пообедала.
  
  
  ***
  
  Феопомпий, Спартанский царь, первый присоединил эфоров к
  отправлению государствования; испуганное его семейство, говорит Аристотель,
  укоряло его в ослаблении могущества, предоставленного ему предками. "Нет!
  - отвечал он, - я передам его еще в большей силе преемникам, потому что
  оно будет надежнее".
  
  
  ***
  
  Цари не злее других людей. Доказательство тому, что обыкновенно
  обижают они тех, которых не видят, чтобы угодить тем, которых видят.
  Несчастье в том, что ими видимые составляют малое количество, а невидимые
  толпу. Перенесите положение, и последствие будет иное. Царь посреди своего
  двора: он благодетельствует двору в ущерб народу. Поставьте его посреди
  народа, он будет покровительствовать народу, но не двору ("Minerve Francaise"
  Бенжамена-Констана).
  
  
  ***
  
  Беклешов толковал таким образом происхождение слова: таможня -
  там можно.
  
  
  ***
  
  Французская острота шутит словами и блещет удачным прибором слов.
  Русская - удачным приведением противоречащих положений. Французы шутят
  для уха, русские для глаз. Почти каждую русскую шутку можно переложить в
  карикатуру. Наши шутки все в лицах.
  
  Русский народ решительно насмешлив. Послушайте разговор передней,
  сеней: всегда есть один балагур, который цыганит других. При разъезде в
  каком-нибудь собрании горе тому, коего название подается на какое-нибудь
  применение. Сто голосов в запуски перекрестят его по-своему. Прислушайтесь
  в ареопаге важных наших сенаторов и бригадиров: они говорят о бостоне или о
  летах, и всегда достается несколько шуток на долю старшего или проигравшего;
  шуток не весьма ценных, но доказывающих, по крайней мере, что шутка -
  ходячая монета у этих постных лиц, кажется, совсем не поместительных для
  улыбки веселости. Острословие крестьян иногда изумляет. Менее и хуже всех
  шутят наши комики.
  
  
  ***
  
  Разговорные прения в гостиницах, за круглым столом, в толпе
  слушателей нетерпеливых не выслушать, а перебить вас, сказать свое мнение,
  где часто поборник ваш не только вас не слушает, но и не слышит... Вы
  пускаетесь не так, как в дорогу, чтобы от одного места дойти до другого, но как
  в прогулку. Дело не в том, чтобы дойти до назначенного места, а в том, чтобы
  ходить, дышать свежим воздухом, срывать мимоходом цветы. На бумаге
  ставишь межевые столбы, они свидетельствуют о том, что вы тут уже были, и
  ведут далее. В разговоре иль по прихоти, или с запальчивости переставляешь с
  места на место и оттого часто по долгом движении очутишься в двух шагах от
  точки, с какой пошел, а иногда и в ста шагах за точкой.
  
  
  ***
  
  Бенжамена укоряли в непостоянстве политического поведения. Он
  оправдывался. "Правда, - отвечал он, подумавши, - я слишком круто
  поворотил. J'ai tourme trop court".
  
  Впрочем, можно изменять людям и правительствам, почитая их за
  орудия, и не изменять своим правилам. Если все государственные люди шли бы
  по следам Катона, то во многих случаях общественные дела сделались бы
  добычей одних бездельников. "С большей гибкостью, - говорил Мюллер, -
  он был бы отечеству полезнее, но хартиям истории недоставало бы характера
  Катона". Мы должны служить не тому и не другому, но той нравственной силе,
  коей тот или другой представителем. Я меняю кафтан, а не лицо. И если
  Бенжамен переносил свои мнения от двора Наполеона к двору Людовика и
  обратно, то может избежать он осуждения; но дело в том, чтобы переносил
  мнения, а не слова. Передаваться часто и их видом собственной корысти есть
  признак... [Недостает конца записи.]
  
  
  ***
  
  Г-жа Сталь, говоря о поляках, сказала: "В них есть блеск, но ничего нет
  основательного. Я их скоро доканчиваю. Мне нужно по крайней мере двух или
  трех поляков на неделю". (Je les acheve vite; il m'en faut au moins deux ou trios per
  semaine.)
  
  
  ***
  
  Стихи Храповицкому (Державина)... отличаются благородным
  чистосердечием, а два стиха:
  
  Раб и похвалить не может,
  Он лишь может только льстить
  
  одни стоят ста звучных стихов.
  
  Державина стихотворения, точно как Горациевы, могут при случае
  заменить записки его века. Ничто не ускользнуло от его поэтического глаза.
  
  
  ***
  
  Как герой полубарских затей имел своих арапов, так Польша имеет своих
  великих мужей. Поляки создали себе свою феогонию и жертвуют кумирам
  своих рук. Народу должно иметь своих героев. На них основывается любовь к
  отечеству.
  
  Последним их краеугольным камнем был князь Понятовский, великий
  человек доморощенный.
  
  
  ***
  
  Власть по самому существу своему имеет главным свойством упругость.
  Будь она уступчива, она перестает быть властью. Как же требовать, чтобы те,
  кои, так сказать, срослись с властью, легко подавались на изменения. Их, или им
  самим себя нужно переломить, чтобы выдать что-нибудь.
  
  
  ***
  
  Граф Кобенцель накануне отъезда своего был так снисходителен, что
  согласился еще раз позабавить общество, маскировавшись курицей, которая
  защищает цыплят своих от нападений, угрожающих ее невинной семье!
  
  
  ***
  
  Признаться, теперь не найдешь запаса такой веселости ни в министре, ни
  в царе. События остепенили умы: правителям труднее, но народам легче.
  
  
  ***
  
  Душа республиканского правления - добродетель, монархического -
  честь, деспотического - страх. Светозарное разделение Монтескье. Здесь
  глубокомыслие кроется под остроумием. Сначала пленишься им, а после
  убедишься.
  
  
  ***
  
  После ночи св. Варфоломея Карл IX писал ко всем губернаторам,
  приказывая им умертвить гугенотов.
  
  Виконт Дорт, командовавший в Байоне, отвечал королю: "Государь, я
  нашел в жителях и войсках честных граждан и храбрых воинов, но не нашел ни
  одного палача; итак, они и я просим ваше величество употребить руки и жизни
  наши на дела возможные".
  
  
  ***
  
  О Петрове можно сказать почти то же, что Квинтилиан говорил о
  Лукане: Magis oratoribus quam poeris enumerandus - Более оратор, нежели
  первоклассный поэт.
  
  
  ***
  
  Боссюэт в первых своих проповедях был далек от Боссюэта в словах
  надгробных. В одном месте он говорит: Да здравствует Вечный (vive l'Eternel)!
  Детей называет постоянным рекрутским набором человеческого рода (la recrue
  continuelle du genre humain).
  
  
  ***
  
  Если бы мнение, что басня есть уловка рабства, еще не существовало, то
  у нас должно бы оно родиться. Недаром сочнейшая отрасль нашей словесности
  - басни. Ум прокрадывается в них мимо цензуры. Хемницер, Дмитриев и
  Крылов часто кололи истиной не в бровь.
  
  
  ***
  
  Что кинуло наше драматическое искусство на узкую дорогу французов?
  Худые трагедии Сумарокова. Будь он подражателем Шекспира, мы
  усовершенствовали бы его худые подражания англичанам, как ныне
  усовершенствовали его бледные подражания французам. Как судьба любит
  уполномочивать первенцев во всех родах. Не только пример их увлекает
  современников, но и самое потомство долго еще опомниться не может и следует
  за ними слепо.
  
  
  ***
  
  Смелые путешественники сперва открывают землю, а после
  наблюдательные географы по сим открытиям издают о ней географические
  карты и положительные описания. Смелые поэты, смелые прозаики! Откройте
  все богатства русского языка: по вас придут грамматики и соберут путевые
  записки и правила для указания будущим путешественникам, странствующим
  по земле знакомой и образованной.
  
  
  ***
  
  Людовик XVIII может сказать, как Валуа в Генриаде: Et quiconque me
  venge est Franзais a mes yeux - Вся мстящий за меня, в душе моей француз.
  
  
  ***
  
  Монморен, губернатор Оверни, писал к Карлу IX: "Государь, я получил
  за печатью вашего величества повеление умертвить всех протестантов, в
  области моей находящихся. Я слишком почитаю ваше величество, чтобы не
  подумать, что письма сии подделаны; и если, отчего Боже сохрани, повеление
  точно вами предписано, я также слишком вас почитаю, чтобы вам
  повиноваться".
  
  
  ***
  
  Какой несчастный дар природы ум, восклицает Вольтер, говоря о
  исполинских красотах Гомера, если он препятствовал Ламоту их постигнуть, и
  если от него сей остроумный академик почел, что несколько антитез, оборотов
  искусных, могут заменить сии великие черты красноречия. Ламот исправил
  Гомера от многих пороков, но не уберег ни одной его красоты: он претворил в
  маленький скелет тело непомерное и чересчур дородное.
  
  
  ***
  
  В Паскале, говорит Вольтер, находишь мнение, что нет поэтической
  красоты, что за неимением ее изобрели пышные слова, как: бедственный лавр,
  прекрасное светило, и что их-то и называют поэтической красотой. Что
  заключить из такого мнения, как то, что автор говорил о том, чего не понимал.
  
  Чтобы судить о поэтах, нужно уметь чувствовать, нужно родиться с
  несколькими искрами того пламени, который согревает тех, кого мы знать
  хотим; равно как и для того, чтобы судить о музыке, не только мало того, но и
  вовсе недостаточно уметь математикой рассчитывать соразмерность тонов, если
  притом не имеешь ни уха, ни души.
  
  
  ***
  
  Вольтер говорит о Трисине: он идет, опираясь на Гомера, и падает,
  следуя за ним, срывает цветы греческого поэта, но они увядают от руки
  подражателя.
  
  
  ***
  
  Среди всех наций наша - наименее поэтична. Вольтеру можно
  поверить, если и без него убеждение внутреннее не сказало того же всем тем,
  кои знакомы немного со свойствами поэзии, понятными чувству, но не
  поддающимися истолкованию правил и пиитики.
  
  
  ***
  
  Сии примеры (т.е. Депрео и Расин), говорит Вольтер, отчасти приучили
  французскую поэзию к ходу чересчур однообразному; дух геометрический,
  завладевший в наши дни изящною словесностью, сделался еще новой уздой для
  поэзии. Наш народ, порицаемый за ветреность иностранцами, судящими нас по
  нашим щеголям, есть рассудительнейший изо всех с пером в руке. Метода -
  отличительнейшее свойство наших писателей.
  
  
  ***
  
  Если родился бы я царем, я желал бы иметь сверхъестественное средство
  сделать всякое преступление в царствовании моем невозможным. Что же за
  жестокий и мелкий был бы расчет, имея это средство, дать каждому подданному
  волю, чтобы после в день суда отличать неповинных от виновных.
  
  
  ***
  
  Мумия одного из потомков Сезостриса уже несколько веков содержалась
  во внутренней зале большой пирамиды; она была облечена всеми царскими
  достоинствами и занимала место на престоле, где сидели его предки. Когда
  Мемфисские жрецы захотели явить ее народу на поклонение, она в прах
  рассыпалась; она уже не была в отношении с атмосферой и теплотой солнца.
  
  
  ***
  
  Чтобы подтвердить мнение, что иностранцу редко можно судить
  безошибочно об отделке писателя, признаюсь, что я не догадался бы о
  несравненном превосходстве Лафонтена, когда не прокричали бы мне уши о
  том. Я крепко верю, что он для французов неподражаем, потому что все
  французы твердят это в один голос, а кому же знать о том, как не им? Но и без
  единодушного определения понял бы я достоинство лирика Руссо, ясность,
  рассудительность, точность Депрео, пленительную сладость Расина, мужество
  Корнелия, остроту Пирона. Дайте Державина имеющему только книжное
  познание в русском языке, и он не поймет, отчего мы красоты его почитаем
  неподражаемыми.
  
  
  ***
  
  Не дай Бог, чтобы все словесности имели один язык, одно выражение:
  оно будет тогда вернейшим свидетельством, что посредственность стерла все
  отличительные черты. В обществе встречаешь пошлые лица, которые все на
  одно лицо. Образ гения может иметь черты, сходные с другим, но выражение их
  открывает прозорливому взору физиономию совсем отменную.
  
  
  ***
  
  4-го августа 1819 г.
  
  Иные мгновенные впечатления не только живее, но и полнее
  долговременных размышлений. Я вчера ехал один из шумной Багатели через
  уединенную, сумрачную рощу Лазенки. Сей одинокий, неосвещенный замок,
  сие опустение в резкой картине явили мне судьбу сей разжалованной земли,
  сего разжалованного народа.
  
  Я часто размышлял об участи Польши, но злополучия ее всегда говорили
  уму моему языком политической необходимости. Тут в первый раз Польша
  сказалась мне голосом поэзии. Я ужаснулся! И готов был воскликнуть:
  "Государь, восставь Польшу! Ты поступишь в смысле природы, если душа твоя
  встревожена была ощущением, подобным моему! Но если слепое самолюбие
  ставит тебя на степень восстановителя народа, оставь это дело. Ты не
  совершишь его во благо. Человеческое несовершенство проглянет в сем подвиге
  божественном, и ты вынесешь с поприща своего негодование России и
  открытый лист на осуждение потомства".
  
  
  ***
  
  В одном письме к г-же Неккер Томас говорил о строгом суждении
  парижан о царе Леаре в трагедии Дюсиса:
  
  "Деспотический приговор сих преподавателей вкуса сходствует немало с
  государственными постановлениями некоторых государей, кои, чтобы
  покровительствовать скудным заведениям отечественным, преграждают привоз
  изделий богатых мануфактур чуждого народа. Негодующие бедняки издают
  законы против богатств, коих у них нет, и гордятся потом экономической своей
  нищетой.
  
  Иные говорят, что такие трагедии хороши только для народа. Мне
  кажется, что никогда гордость так унижена не была, как сим различием: ибо с
  одной стороны ставят нравственность и чувство; с другой - критику и вкус;
  сим последним отдается преимущество. Ничто, может быть, так хорошо не
  доказывает, что у просвещенных народов некоторый вкус усовершенствовался
  почти всегда в ущерб нравственности. Может быть, чем народ развращеннее,
  тем вкус его чище".
  
  
  ***
  
  Суворов писал к адмиралу Рибасу: "Непобедимый Дориа! Для Вашего
  превосходительства настало время взять в плен преемника Барбароссы".
  
  Преданнейший слуга Ал. Суворов".
  
  Он писал к человеку, которого подозревал в том, что он худо о нем
  говорил и обманывал его дружбу: "Я не знаю ваших несовершенств, но знаю
  ваши хорошие качества: сущность сношений, истина приличий, вот дружба
  (realite de rapports, verite de convenance, c'est l'amitie)".
  
  
  ***
  
  Что такое за страсть, если она не страдание? Недаром говорят
  по-французски: la paisson de notre Seigneur, a по-русски: страдания Господни.
  Любовь должно пить в источнике бурном: в чистом она становится
  усыпительным напитком сердца. Счастье тот же сон.
  
  
  ***
  
  Запоздалые в ругательствах, коими обременяют они Вольтера, называют
  его зачинщиком французской революции. Когда и так было бы, что худого в
  этой революции? Доктора указали антонов огонь. Больной отдан в руки
  неискусному оператору. Чем виноват доктор?
  
  Писатель не есть правитель. Он наводит на прямую дорогу, а не
  предводительствует...
  
  
  ***
  
  Шамфор людей дурачит, Ларошфуко их унижает, Вольтер исправляет их.
  
  
  ***
  
  Жуковский похитил творческий пламень, но творение не
  свидетельствует еще земле о похищении с небес. Мы, посвященные, чувствуем
  в руке его творческую силу. Толпа чувствует глазами и убеждается осязанием.
  Для нее надобно поставить на ноги и пустить в ход исполина, тогда она
  поклоняется. К тому же искра в действии выносится обширным пламенем до
  небес и освещает окрестности.
  
  Я не понимаю, как можно в нем не признавать величайшего
  поэтического дарования или мерить его у нас клейменым аршином. Ни форма
  его понятий и чувствований и самого языка не отлиты по другим нашим
  образцам. Пожалуй, говори, что он дурен, но не сравнивай же его с другими,
  или молчи, потому что ты не знаешь, что такое есть поэзия. Ты сбиваешься, ты
  слыхал об одном стихотворстве. Ты поэзию разделяешь на шестистопные,
  пятистопные и так далее. Я тебе не мешаю: пожалуй, можно ценить стихи и на
  вес. Только сделай милость при мне не говори: поэзия, а - стихотворство.
  
  
  ***
  
  Невежество не столь далеко от истины, как предрассудок (Дидерот).
  
  
  ***
  
  Я никак не понимаю начало 3-й песни Россияды, из чего, однако же,
  заключать не должно, что берусь понимать начала и содержания других песен:
  
  Уже блюстители Казанские измены
  Восходят высоко Свияжски горды стены!
  Сумбеке город сей был тучей громовой,
  Висящей над ее престолом и главой,
  И Волга, зря его, свои помчала волны,
  Российской славою, Татарских страхом полны;
  Ужасну весть ордам и о граде принесла;
  
  Что значат стены, которые блюстители Казанские измены. Город,
  который громовая туча, и следственно город, который висел над ее престолом и
  головой. Где тут ясность? О поэзии Хераскова, как о смутном сновидении,
  никакого отчета себе дать не можно. Какая нить критики проведет по этому
  лабиринту слов, картин?
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 183 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа