Главная » Книги

Чаадаев Петр Яковлевич - Избранные письма, Страница 9

Чаадаев Петр Яковлевич - Избранные письма


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ого-либо знаю, что все мы лишены действительного благосостояния души, и что, следовательно, нам поневоле приходится заполнять нашу жизнь туманами тщеславия. К несчастью эти туманы зачастую весьма пагубны и искажают в конце концов наш организм.
   Я очень рад тому, что вы часто встречаетесь с моей кузиной. Это одна из самых почтенных личностей, каких я только знаю 2. Советую вам, для чести страны, всячески постараться ввести ее в парижское общество. Отчего вы не пишете мне ничего о брошюре Лабепского?3 Я только что прочел ее. Хотя и написанная стилем выходца или, вернее, иностранца, она имеет, по-моему, то несомненное достоинство, что отлично доказывает необходимость реформы Петра Великого в ту эпоху, когда он появился. Ничто великое или плодотворное в порядке общественном не появляется, если оно не вызвано настоятельной потребностью, и социальные реформы удаются лишь при том условии, если они отвечают этой потребности. Этим объясняется вся история Петра Великого. Если бы Петр Великий не явился, то, кто знает, может быть, мы были бы теперь шведской провинцией, и что, скажите, поделывала бы тогда наша милейшая историческая школа?
   Мы еще пребываем здесь в летней тишине, и я очень боюсь, что, когда зима вернет нам людей, она принесет нам жизни ровно настолько, чтоб мы могли не почитать себя мертвыми. Если вы соберетесь написать мне, в чем я слегка сомневаюсь, то сообщите мне побольше об этой Лизе, которую мне не удалось заставить особенно полюбить меня, но которую я люблю более, чем в силах это выразить4. Это между нами. Свербеева собирается вам писать. Вы понимаете, какая пустота образовалась в ее существовании, сотканном из привязанностей и симпатий, со смертью добрейшей графини З.5; она еще далеко не оправилась от своего горя, вы сумеете поэтому оценить это свидетельство ее дружбы к вам, ибо люди неохотно отрываются от истинного и глубокого горя. Итак, будьте здоровы. Не говорю вам до свидания, ибо в марте месяце окончательно покидаю Москву с тем, чтобы уже не возвращаться туда. Передайте всяческие изъявления почтительности с моей стороны г-же Сиркур и кн. Елене 6, если только она в Париже. Нежно обнимите вашего брата 7 от меня.
  

1844

  

117. А. С. Хомякову

  
   Позвольте, любезный Алексей Степанович, прежде нежели как удастся мне изустно поблагодарить вас за вашего Феодора Ивановича 1, сотворить это письменно. Всегда спешу выразить чувство, возбужденное во мне благим явлением. Разумеется, я не во всем с вами согласен. Не верю, напр., чтобы царствование Феодора столько же было счастливо без Годунова, сколько оно было при нем; не верю и тому, чтоб учреждение в России патриаршества было плодом какой-то умственной возмужалости наших предков 2, и думаю, что гораздо естественнее его приписать упадку или изнеможению церквей восточных под игом Агарян 3 и честолюбию Годунова; но дело не в том, а в прекрасном нравственном направлении всей статьи. Таким образом позволено искажать историю, особенно если пишешь для детей. Спасибо вам за клеймо, положенное вами на преступное чело царя, развратителя своего народа 4, спасибо за то, что вы в бедствиях, постигших после него Россию, узнали его наследие. Я уверен, что на просторе вы бы нашли следы его нашествия и в дальнейшем от него расстоянии. В наше, народною спесью околдованное время, утешительно встретить строгое слово об этом славном витязе славного прошлого, произнесенное одним из умнейших представителей современного стремления. Разногласие ваше в этом случае с вашими поборниками подает мне самые сладкие надежды. Я уверен, что вы со временем убедитесь и в том, что точно так же, как кесари римские возможны были в одном языческом Риме, так и это чудовище возможно было в той стране, где оно явилось. Потом останется только показать прямое его нахождение от нашей народной жизни, из того семейного, общинного быта, который ставит нас выше всех народов в мире, и к возвращению которого мы всеми силами должны стремиться 5. В ожидании этого вывода, - не возврата, - благодарю вас еще раз за вашу статью, доставившую мне истинное наслаждение, и затейливою мыслию, и изящным слогом, и духом христианским 6.
  

118. А. И. Тургеневу (июнь)

  
   В ответ на твое письмо 1 опишу тебе важное событие, совершившееся у нас в литературном мире: уверен, что ничем столько тебе не удружу. Тебе известна диссертация С.2 Мы, кажется, вместе с тобою ее слушали. На прошлой неделе он ее защищал всенародно. Народу было много, в том числе, разумеется, все друзья С. обоего пола. Не знаю, как тебе выразить то живое участие, то нетерпеливое ожидание, которые наполняли всех присутствующих до начатия диспута. Но вот молодой искатель взошел на кафедру; все взоры обратились на спокойное, почти торжественное его чело. Ты знаешь предмет рассуждения. Под покровом двух имен Стефана Яворского и Феофана Прокоповича дело идет о том, возможна ли проповедь в какой-либо иной церкви кроме православной? По этому случаю, как тебе известно, он разрушает все западное христианство, и на его обломках воздвигает свое собственное, преисполненное высоким чувством народности, и в котором чудно примиряются все возможные отклонения от первоначального ученья Христова. Но все рассуждение не было напечатано; он защищал только последнюю его часть, составляющую некоторым образом особенное сочинение о литературном достоинстве двух проповедников. О самом сочинении говорить не стану; ты отчасти его знаешь, остальное сам прочтешь. Не имея возможности защищать все положения своего рассуждения, С. в коротких словах изложил его содержание, и с редким мужеством высказал перед всеми свой взгляд на христианство, плод долговременного изучения святых отцов и истории церкви, проникнутый глубоким убеждением и поражающий особенно своею новостию. Никогда, в том я уверен, со времени существования на земле университетов, молодой человек, едва оставивший скамью университетскую 3, не разрешал так удачно таких великих вопросов, но произносил с такою властью, так самодержавно, так бескорыстно приговора над всем тем, что создало ту науку, ту образованность, которыми взлелеян, которыми дышет, которых языком он говорит. Я был тронут до слез этим прекрасным торжеством современного направления в нашем отечестве, в нашей боголюбивой. смиренной Москве. Ни малейшего замешательства, ни малейшего стеснения но ощутил наш молодой теолог, решая совершенно новым, неожиданным образом высочайшую задачу из области разума и духа. И вот он кончил и спокойно ожидает возражений, весь осененный какою-то высокою доверенностью в своей силе. Шепот удивления распространился по обширной зале; некоторые женские головы тихо преклонились перед необыкновенным человеком; друзья шептали: "чудно!"; рукоплесканья насилу воздержались. Сидевший подле меня один из сообщников этого торжества, сказал мне: ["Вот что называется ясным изложением"]. Так как я но из числа тех, для которых так ясно выразилась мысль оратора, то тебе ее и не передам, а стану продолжать описание самого представления.
   Первый возражатель4 сначала стал опровергать теорию диспутанта о проповеди. Она, по моему мнению, довольно неосновательна, но возражатель, кажется, не угадал слабой ее стороны. Дело состоит в том, что по этому ученью, ораторская речь, следовательно и проповедь, не суть художественные произведения; а я думаю, напротив того, что можно бы с большею истиною сказать, что всякое художественное произведение есть ораторская речь или проповедь, в том смысле, что оно необходимо в себе заключает слово, чрез которое оно действует на умы и на сердца людей, точно так же, как и проповедь или ораторская речь. Потому-то и сказал когда-то, что лучшие католические проповеди готические храмы, и что им суждено, может быть, возвратить в лоно церкви толпы людей, от нее отлучившихся5. Потом перешел он к одному из важнейших положений рассуждения, а именно, что проповедник есть посредник между церковью и частными лицами. Каждый, кому сколько-нибудь известны главные черты, определяющие разъединенные христианские исповедания, легко угадает, откуда заимствовано это понятие о высоком значении проповедника. Оно принадлежит тому из них, которое в одной проповеди видит все дело христианства, и само собою разумеется, что возражатель, не имея возможности выразить вполне своей мысли, в невольном бессилии должен был умолкнуть после первых двух слов. Таким образом, к общему сожалению, диспутант не мог тут явить своей силы. Впрочем, должно заметить, что весь диспут по несчастию обращался около таких предметов, до которых убеждения, решительно противоположные положениям диспутанта, не могли дотронуться. Так, напр., когда возражатель обратился к странному его мнению о католической проповеди, то он принужден был ограничиться несколькими примерами духовного красноречия западной церкви и общими местами о достаточности одного христианского начала для вдохновения проповедника, между тем как ему должно было показать, что характер проповеди на Западе ничуть не определялся догматами церкви, а самою жизнию Запада, составленной из множества разнородных начал, с которыми проповедники должны были бороться, которым иногда должны были уступать, которые вызывали слово живое, непредвиденное, никакому общему закону не подчинявшееся; что находить в проповеди католической отсутствие живого сочувствия с массою слушателей до такой степени смешно, что не знаешь, что на это и сказать; что новоизобретенное им различие между церквами католической и православной совершенно ложно; что церковь православная столько же, сколько и католическая, требовала и требует себе подчинения внешнего; что католическая отнюдь не довольствуется одною только наружною или юридическою покорностию, а лучше только прочих христианских исповеданий постигает своим здравым практическим смыслом человеческую природу и необходимую в ней связь наружного с внутренним, вещественного с духовным, формы с существом; что понятие об этой связи прямо выводится из того ученья евангельского, которое, так сказать, обоготворяет тело человеческое в теле Христовом, таинственно с ним совокупляемым, предсказывает возрождение тел наших и гласит устами Апостола: или не весте, что телеса ваша удове Христове, или не весте, яко телеса ваша храм живого святого духа суть (1 Кор. 6) 6. Ко всему к этому должно было ему еще прибавить, что церковь западная развивалась не как государство, а как царство; что смешно ей в этом упрекать, потому что вся цель христианства в том и состоит, чтобы создать на земле одно царство, все прочие царства в себе заключающее; что непостижимо, каким образом символизированная идея о единстве церкви в лице папы, про которую, впрочем, католическая церковь ничего не уедает, может разлучить человечество с церковью; что если папа на самом деле не что иное, как символ единства, то очевидно, что самое единство в нем заключаться не может, а должно находиться вне его, т. е. в человечестве; что наконец, преобладание формы в католицизме есть не что иное, как жалкий бред протестантизма, не умевшего постигнуть своим отрицательным тупым понятием, что одним разумным, глубоким сочетанием формы с мыслью возможно было сохранить и мысль и форму христианства, посреди той великой борьбы всякого рода сил и понятий на почве Европы собравшихся, которые составляют новейшую историю мыслящего человечества.
  

119. Е. А. Свербеевой

  
   Если вы, прекрасная кузина, еще не отправили вашего письма Тургеневу, вы можете ему передать, что мое письмо по поводу диссертации Самарина закончено, но что у вас в руках пока только этот отрывок 1. Намедни, вернувшись к себе, я его закончил, правда, немного поспешно, но это, надеюсь, не сделает его менее занимательным. Заключительная часть представляет собою напыщенное похвальное слово в честь православия, как оно понимается нашими друзьями, вместе с изображением блестящего будущего, которое его ожидает, в таких выражениях, от которых, я уверен, не отказался бы сам Протасов, мой достойный и дорогой ученик 2. Вы знаете, что Тургенев просил у меня также мое письмо к Шеллингу 3. Вот оно. Не знаю, дошло ли оно до последнего: поэтому, если ему угодно, он может ему послать его. Г-жа Киреевская только что написала мне нежную записку. Андрей Гол<ицын> поехал к ней. Не можете ли вы мне сказать, где она живет? Прощайте, прекрасная кузина. Надеюсь, что вы хорошо себя чувствуете и воспользуетесь этой прекрасной погодой.
   Я едва успел написать эти строки, как пришла ваша записка. Вот книга для Валуева. Я только что кончил читать статью о готической архитектуре, единственную, заслуживающую прочтения4. Я рассчитываю, что вы в другой раз дадите мне ее прочесть. Я слишком скромен, чтобы приходить к вам сегодня вечером.
  

120. Е. А. Свербеевой

   Я рассчитывал, любезная кузина, увидеть вас вчера вечером, но, вернувшись домой, внезапно почувствовал, что сильно простудился, и был вынужден лечь в постель.
   И бот я на несколько дней прикован к дому. Если Волков передал вам известную вещь 1, прошу вас, пришлите ее мне ненадолго; завтра утром я ее верпу. Говорят, что в книжных лавках уже не сыщешь сочинений Гоголя 2, если вы или ваш муж любезно пришлете мне их на некоторое время, я буду вам бесконечно благодарен. Прощайте, любезная кузина. Прошу, не пишите мне, - ведь вы не совсем еще оправились от своей недавней болезни.
   Ваш верный Чаадаев
   Четверг утром.
  

121. Е. А. Свербеевой

  
   Вот, прекрасная кузина, портрет и сочинения Гоголя. У меня еще остаются Мертвые души {В оригинале по-русски.}. Думаю, ваш приезд пошел мне на пользу, но я в этом не совсем уверен, имея в виду, разумеется, здоровье. Если так будет продолжаться до конца дня, я зайду к вам на минутку, чтобы поблагодарить вас. День такой хороший, что я собираюсь им воспользоваться и сделать некоторые неотложные визиты прежде чем похоронить себя, быть может, надолго, в своей лачуге, которая с каждым днем все больше напоминает мне настоящую могилу.
  

121 А. А. С. Сиркур

  
   Я очень огорчен, сударыня, что обстоятельства лишили меня удовольствия повидать вас сегодня утром в последний раз. Я чувствую себя не настолько хорошо, чтобы позволить себе выходить в такое скверное время. Посему вынужден передать мои приветствия в письменном виде. Г-н Сиркур любезно согласился выполнить мое поручение к г-ну Мармье и просил у меня записку для него 1. Подумав об этом, я пришел к мысли, что не стоит придавать этому слишком большого значения. Будьте любезны, сударыня, так и передать это г-ну Сиркуру, которому я не в силах выразить всю мою признательность за его милостивое благоволение. Не претендуя на то, чтобы в вашей памяти сохранилось серьезное воспоминание о наших встречах, я все же осмеливаюсь надеяться, что где-то в уголке вашей памяти найдется место и для этих встреч, не совсем лишенных интереса. Я буду счастлив, если вы, среди блистательных умов, окружающих вас в Париже2, будете вспоминать некий бедный задавленный ум, довольный тем, что он устоял после стольких лет борьбы, - и, как я надеюсь, не без результата.
   Примите, сударыня, уверения в моей искренней преданности.
   Чаадаев.
  

122. С. П. Шевыреву

   Покорнейше благодарю вас, любезнейший Степан Петрович, за ваш подарок и за доброе слово его сопровождающее. Вы меня увидите на ваших лекциях прилежным и покорным слушателем. Будьте уверены, что если во всех мгновениях ваших сочувствовать не могу, то в том, чтоб чрез изучение нашего прекрасного прошлого сотворить любезному отечеству нашему благо, совершенно с вами сочувствую.
   Душевно вам преданный Петр Чаадаев.
  

1845

  

123. А. де Сиркуру

  

Басманная, 15 января 1845.

   Только что получил тот нумер "Semeur" 1, где напечатан отрывок из проповеди нашего митрополита2. Журнал был адресован прямо владыке, у которого и находился до сих пор; вот почему я так долго не отвечал вам. Было бы, разумеется, лучше, если бы эти нескромные страницы попали сначала ко мне, и еще лучше, если бы проповедь была напечатана целиком и без странного комментария редакции. К счастию, владыка не обратил на него большого внимания. Я только что виделся с ним; он принял меня как нельзя любезнее. Лестное предисловие, по-видимому, подкупило его. Вы отлично знаете, что во всех наших тюрьмах есть часовни, и что в мире не существует церкви более снисходительной, чем православная. Она, может быть, даже слишком снисходительна. Религиозный принцип по самой своей природе склонен распаляться <s'exalter> в том, что составляет его сокровенную суть, - так сказать, доводить до гиперболы то, что в нем есть наиболее глубокого. Наша же церковь по существу - церковь аскетическая, как ваша по существу - социальная: отсюда равнодушие одной ко всему, что совершается вне ее, и живое участие другой ко всему на свете. Это - два полюса христианской сферы, вращающейся вокруг оси своей безусловной истины, своей действительной истины. На практике обе церкви часто обмениваются ролями, но принципы нельзя оценивать по отдельным явлениям. А насчет того, чтобы видеть в нашем святом владыке реформатора, то от этого нельзя не расхохотаться. Он сам от всего сердца смеется над этим. Журналист просто напросто принял риторическую фигуру, примененную к тому же, на мой взгляд, очень уместно, за религиозную революцию. Не могу надивиться на то, что делается с вашими наиболее серьезными мыслителями, как только они оказывают нам честь заговорить о нас. Точно мы живем на другой планете, и они могут наблюдать нас лишь при помощи одного из тех телескопов, которые дают обратное изображение. Правда, тут есть и наша вина. Ошибки, в которые вы так часто впадаете на наш счет, объясняются отчасти тем, что пока мы принимали еще очень мало участия в общем умственном движении человечества. Но, я надеюсь, недалек тот день, когда мы займем ожидающее нас место в ряду пародов - просветителей мира. Вы недавно сами видели пас и, конечно, не решитесь отрицать за нами прав на подобное место. Если же вы все-таки почему-нибудь еще не знаете в точности, каковы эти права, вам стоит лишь справиться об этом у молодой школы 3, красы России, чей вдохновенный жар и высокую важность вы сами имели случай оценить; и ручаюсь, что она представит вам внушительный список этих прав. Как видите, я несколько ославянился, как сказала бы г-жа Сиркур. Что делать! Как спастись от этой заразы, тем более сильной, что она - совершенно новое патологическое явление в наших краях? В ту минуту, например, когда я пишу вам, у нас здесь читается курс истории русской литературы 4, возбуждающий все национальные страсти и поднимающий всю национальную пыль. Просто голова кругом идет. Ученый профессор поистине творит чудеса. Вы не можете себе представить, сколько дивных заключений он извлекает из ничтожного числа литературных памятников, рассеянных по необъятным степям нашей истории, сколько могучих сил он откапывает в нашем прошлом. Затем он сопоставляет с этим благородным прошлым жалкое прошлое католической Европы и стыдит ее с такой мощью и высокомерностью, что вы не поверите. Не думайте притом, чтобы это новое учение встречало среди нас лишь поверхностное сочувствие. Нет, успех оглушительный. Замечательно! Сторонники и противники - все рукоплещут ему, - последние даже громче первых, очевидно прельщенные тем, что и им также представляется торжеством их нелепых идей. Не сомневаюсь, что нашему профессору в конце концов удастся доказать с полной очевидностью превосходство нашей цивилизации над вашей, - тезис, к которому сводится вся его программа. Во всяком случае, несомненно, что уже многим непокорным головам пришлось склониться пред мощью его кристально ясной, пламенной и картинной речи, вдохновляемой просвещенным патриотическим чувством, столь родственным патриотизму наших отцов, и в особенности несомненной благосклонностью высших сфер, которые неоднократно во всеуслышание выражали свой взгляд на эти любопытные вопросы. Говорят, что он собирается напечатать свой курс; сочту за счастие представить его ученой Европе на языке, общем всему цивилизованному миру. Изданная по-французски, эта книга несомненно произведет глубокое впечатление в ваших широтах и даже, может быть, обратит на путь истины изрядное число обитателей вашей дряхлой Европы, истомленной своей бесплодной рутиной и наверное не подозревающей, что бок о бок с нею существует целый неизвестный мир, который изобилует всеми недостающими ей элементами прогресса и содержит в себе решение всех занимающих ее и не разрешимых для нее проблем. Впрочем, ничего не может быть естественнее этого превосходства пашей цивилизации над западной. Что такое в конце концов ваше общество? Конгломерат множества разнородных элементов, хаотическая смесь всех цивилизаций мира, плод насилия, завоевания и захвата. Мы же, напротив, - не что иное, как простой, логический результат одного верховного принципа, - принципа религиозного, принципа любви. Единственный чуждый христианству элемент, вошедший в наш социальный уклад, - это славянский элемент, а вы знаете, как он гибок и податлив. Поэтому все вожди литературного движения, совершающегося теперь у пас, - как бы далеко ни расходились их мнения по другим вопросам, - единогласно признают, что мы - истинный, Богом избранный народ новейшего времени. Эта точка зрения не лишена, если хотите, некоторого аромата мозаизма5; но вы не будете отрицать ее необычайной глубины, если обратите внимание на великолепную роль, которую играла церковь в нашей истории, и на длинный ряд наших предков, увенчанных ею ореолом святости. Мало того, один из замечательнейших наших мыслителей 6, которого вы легко узнаете по этому признаку, недавно доказал с отличающей его силой логики, что в принципе христианство было возможно лишь в нашей социальной среде, что лишь в ней оно могло расцвести вполне, так как мы были единственным народом в мире, вполне приспособленным к тому, чтобы принять его в его чистейшей форме; откуда следует, как видите, что Иисус Христос, строго говоря, мог бы не рассылать своих апостолов по всей земле, и что для исполнения распределенной между ними обязанности было совершенно достаточно одного апостола Андрея. Однако, само собою разумеется, что раз откровенное учение достигнет в этой предуготовленной ему обстановке своего полного развития, ничто не помешает ему продолжать свой путь для достижения своего мирового палингенезиса 7, и таким образом вы не совсем лишены надежды увидеть его когда-нибудь и у себя. Конечно, было бы несколько затруднительно примирить эту теорию с принципом всемирности христианства, столь упорно исповедуемым в другой половине христианского мира; но именно этим коренным разногласием между обоими учениями и обусловливаются все наши преимущества перед вами. Таким образом, мы не осуждены, подобно вам, на вечную неподвижность и не окаменели в догмате подобно вам: напротив, наше вероучение допускает необыкновенно удобные и разнообразные применения христианского начала, особенно по отношению к национальному принципу, и это есть неизмеримое преимущество, которое должпо возбуждать в вас сильнейшую зависть. Еще наш милейший профессор недавно повествовал нам с высоты своей кафедры топом глубочайшего убеждения и необыкновенно звучным голосом, что мы - избранный сосуд, предназначенный воспринять и сохранить евангельский догмат во всей его чистоте, дабы в урочное время передать его народам, устроенным менее совершенно, чем мы. Этот новый маршрут Евангелия - любопытное открытие нашей доморощенной мудрости - несомненно будет тотчас признан всеми христианскими общинами, как только он станет им известен; а тем временем пусть вас не слишком удивит, если как-нибудь на днях вы вдруг узнаете, что в ту эпоху, когда вы были погружены в средневековый мрак, мы гигантскими шагами шли по пути всяческого прогресса; что мы уже тогда обладали всеми благами современной цивилизации и большинством учреждений, которые у вас даже теперь можно найти лишь на степени утопий. Нет надобности говорить вам, какое пагубное обстоятельство остановило нас в нашем триумфальном шествии чрез пространство столетий: вы тысячу раз слышали об этом во время вашего пребывания в Москве. Но я не могу оставить вас в неизвестности относительно моего личного взгляда на этот предмет. Да: вторжение западных идей - идей, отвергаемых всем нашим историческим прошлым, всеми нашими национальными инстинктами, - вот что парализовало наши силы, извратило все наши прекрасные наклонности, исказило все наши добродетели, наконец, низвело пас почти совсем на ваш уровень. Итак, мы должны вернуться назад, должны воскресить то прошлое, которое вы так злобно похитили у нас, восстановив его в возможной полноте и засев в нем навсегда. Вот работа, которою заняты теперь все наши лучшие умы, к которой и я присоединяюсь всей душой, и успех которой есть предмет моих желаний, особенно потому, что вполне оценить тот своеобразный поворот, который мы совершаем теперь, можно будет, по моему убеждению, лишь в день его окончательного торжества. - Не знаю, как вы взглянете на то, что я рассказал вам здесь, и надеюсь, что вы не ошибетесь насчет моего взгляда на эти вещи; но несомненно, что если вы, спустя несколько лет, навестите нас, вы будете иметь полную возможность налюбоваться плодами нашего попятного развития... Я уже собирался запечатать это письмо, как получил вашу статью из "Semeur". Надеюсь, что его высокопреосвященство отнесется к вашей критике по-христиански. Ваши замечания, по-моему, несколько суровы, хотя в существе правильны. Мы еще потолкуем о них, когда я буду писать вам о впечатлении, которое они произведут на нашего достопочтенного пастыря. Мне еще не удалось добыть тот нумер "Bibl. de Geneve", о котором вы пишете мне; но надеюсь на этих днях достать его и прочитать вашу статью8. - Не откажите напомнить обо мне г-же Сиркур и уверить ее в моей преданности. Льщу себя надеждою, что она сохранила не слишком дурное воспоминание о нашем славянском фанатизме вообще и моем в частности. И я - не большой охотник до исключительного и узкого национализма; признаюсь даже, что невысоко ценю эту географическую добродетель, которого так кичилась языческая древность и которая чужда Евангелию. Однако, вот соображение, которое я позволю себе предложить снисходительному вниманию г-жи Сиркур. Нет никакого сомнения, что Париж - в настоящее время главный очаг социального движения в мире, что его салоны - привилегированные центры изустной мысли нашего века; несомненно также, что в паши дни идеи и умы именно в Париже ищут и получают свои венцы, патенты и ореол. Но нельзя же отрицать и того, что и в других местах кое-где существуют очаги, неведомые миру центры, и в этих очагах, этих центрах - кое-какие бедные идеи, кое-какие бедные умы, которые без большой самонадеянности могут рассчитывать на долю - если не глубокого интереса, то по крайней мере серьезного любопытства, в особенности со стороны тех, кого противный ветер иногда заносит на наши бесплодные берега и кто таким образом может сам оценить те усилия, которые мы употребляем для их распашки. Примите, милостивый государь, выражение моей глубочайшей преданности.
  

124. А. И. Тургеневу

  

Басманная. 15 февраля 1845.

   Вот письмо к Сиркуру 1. Оно давным-давно написано, по как-то долго ждало попутного ветра 2. Из него узнаешь кое-что. О прочем с удовольствием бы к тебе написал, несмотря на проказы вашего превосходительства, но право нет ни времени, ни сил. Мы затопили у себя курную хату; сидим в дыму: зги Божией не видать. Сам посуди, до вас ли нам теперь? Сиркуру, нечего делать, надо было написать. Митрополит 3 тебе кланяется. Он так же мил свят и интересен, как и прежде. Ваши об нем бестолковые толки оставили его совершенно равнодушным и не нарушили ни на минуту его прекрасного спокойствия. О последней статье "Сеятеля" не успел еще написать Сиркуру ни слова; по вчера за обедом у К. В. Новосильцовой узнал, что владыка и за это не гневается.
  

125. Е. П. Ростопчиной

  

Басманная, 17 февраля 1845.

   Позвольте, милая графиня, моему племяннику 1 припасть к вашим стопам, поскольку я сам не имею этой возможности. Вы, наверное, помните, что пообещали однажды принять его. Ваше неизменное благорасположение побудило меня рекомендовать его вашему покровительству на время его пребывания в Петербурге. Он едет туда искать места или чего-нибудь похожего, по улыбка прекрасной и к тому же талантливой женщины принесет ему больше радости, чем любой другой успех. Познакомьте его, прошу вас, с Карамзиным, который, будучи проездом в Москве, не зашел меня повидать, за что Бог его накажет, как только они встретятся. Вот стихи Языкова, приношу их к вашим ногам, как и своего племянника; они со всей очевидностью доказывают, что для того, чтобы писать несравненные стихи, совсем не нужно обладать здравым смыслом 2. Извините за эту причуду. Сейчас я о вас не думал, что со мной случается крайне редко. Впрочем, я отнюдь не полагаю, что вы так уж претендуете на наличие здравого смысла, милая графиня, - у вас есть нечто более ценное. Покажите эти стихи Вяземскому, Самарину и другим. В них описывается вся Москва в извращенном виде.
   Я вручил племяннику письмо к г-ну Шевичу; но поскольку г-на Шевича нет в Петербурге, а письмо не более чем рекомендательное, не могли ли бы вы как-нибудь дать его прочитать г-же Шевич? Думаю, что Карамзин мог бы взять это на себя. Примите, милая графиня, уверения в моей глубокой преданности.
  

126. E. A. Свербеевой (март)

  
   Речь Виктора Гюго помещена в номере от 28 февраля, который я получил не от вас, а из Английского клуба. Вот газеты, которые вы мне присылали, по крайней мере их часть; вы увидите, что серия начинается с номера от 1 марта. Простите, прекрасная кузина, что пишу вам в такой спешке, - я сейчас ухожу слушать Шевырева. Надеюсь, что буду иметь честь увидеть вас на уроке.
  

127. И. В. Киреевскому (май)

   Я очень желал вас нынче у себя видеть, любезный Иван Васильевич, чтобы с вами прочесть речи Пиля и Росселя 1; но так как вы, вероятно, ко мне не будете, то я посылаю к вам лист дебатов 2 с этим западным коммеражем {От франц. commerage - сплетни, пересуды.}. Не знаю почему мне что-то очень хочется, чтобы вы это прочли. Может статься, вы спокойно заметите, что в этом явлении европейской образованности находится одностороннего, и передадите впечатление ваше без ненависти и пристрастия 3.
  

128. А. И. Тургеневу

  
   Вот что пишет мне Шевырев на твой счет; сообщаю тебе это, чтобы ты знал, [как тебе поступить], если его встретишь. Вчера тебя ждали у К. Ф. 1 Она поручила тебе сказать, что надеется тебя видеть на этих днях.
  

129. Е. А. Свербеевой (декабрь)

   Вы совершенно правы, не желая пробуждать вновь тяжелое горе 1. Я также избегаю говорить о нашем превосходном друге, и только общее сожаление иной раз приводит меня к этому. Не для того поэтому пишу я вам эти строки, чтобы говорить вам о нем, но чтобы сказать вам, что, если мы не будем возвращаться к этому грустному воспоминанию, паши обоюдные сожаления и наша общая утрата могли бы доставить нам, мне кажется, некоторые утешения, хотя бы безмолвные, и я уверен, что нежная душа оплакиваемого нами человека улыбнулась бы нам из своей небесной обители. Вот все, что я имею вам сказать, дорогая кузина. Прах друга, друга, любившего нас с таким полным отречением от всякой человеческой суетности, конечно, священен, и я счел бы себя очень несчастным, если б я на минуту открыл в себе другое чувство, кроме моего горя, в особенности перед тою, которую он так долго окружал своим поклонением. Итак, я думаю, что мы можем видеться, не боясь усилить нашу печаль. Прощайте, дорогая кузина. Если нам следует подражать нашему другу, будем подражать ему также и в его великодушии.
  

1846

130. Е. А. Свербеевой (март)

   Благодарю вас, дорогая Кузина, за предупреждение. Мне очень прискорбно, что я смутил на минуту ваш покой, который мне так дорог. Я считаю все же, что вы немного ошибаетесь относительно чувств, сохранившихся у вас ко мне, как вы полагаете, по не тревожьтесь об этом, прошу вас. Берегите всю ясность своей души для других привязанностей; наслаждайтесь спокойно всеми добрыми чувствами, которые вам подсказывает ваше сердце, продолжайте поддерживать те симпатии, которыми вы окружены и которых вы так достойны, и да будет дано вам найти в них столько же искренности, правды и бескорыстия, сколько вы их встречали у других. Во всем этом, поверьте мне, нет ни славизма, ни желания обратить. Новое чувство встало рядом с нашей старой дружбой и поглотило ее, вот и все. Подобные вещи будут случаться с вами еще не раз. Ваше любящее сердце почувствует еще не однажды потребность согреться у очага более молодой привязанности. Женщин, дорогая кузина, не обратишь отвлеченными идеями; в своих взглядах они колеблются как тростник, по воле окружающих ветерков. Как я вам говорил, дружба есть добродетель. К несчастью, наш народ, обладающий столькими великими и прекрасными добродетелями, развивает в себе меньше всего эту добродетель; поэтому совершенно естественно, что по мере того, как погрязаешь в жизни страны, теряешь инстинкты другого нравственного порядка. Образ жизни, который вы мне предписываете, совершенно невыполним. Правительство запретило мне писать, вы запрещаете говорить; это слишком. Мне осталось недолго жить в Москве; я унесу с собой в свое уединение воспоминание о нашей дружбе, прерванной столь внезапно; как луч далекого солнца, она скрасит своим теплым светом закат моей жизни. Итак, прощайте, моя милая кузина. Бог да ниспошлет вам и всей вашей семье щедрые свои благословения.
  

131. П. А. Вяземскому

  

Басманная, 25 апреля

   Рекомендую вам, милый князь, тонкого музыканта, который в Москве не имел большого успеха и который рассчитывает, что вы поможете ему добиться большего в Петербурге 1. Он играет на арфе, но не щиплет струны, как говорили и делали раньше. В его руках инструмент только что не поет. Окажите сами ему покровительство и обеспечьте покровительство почтенных поборников музыкального искусства - Виельгорского и других. Мне очень хочется написать вам несколько слов о наших литературных движениях, но не уверен, настолько ли вы горите желанием узнать о них, насколько мы в них погружены. Покамест расскажу вам о том, как вчера мы присутствовали на премьере чрезвычайно любопытной пьесы, водевиля с тенденцией 2. Полагаю, вы знаете, что я имею в виду. Речь идет о старом соперничестве Петербурга и Москвы, поставленном на сцене и воспринимаемом серьезно. К несчастью, зал был почти пустой. Судите сами об эффекте тенденции! К тому же, актер довольно плохо прочитал стихи об античной метрополии, однако раздались аплодисменты. Есть звуки, которые всегда затрагивают струны человеческого инструмента.
   Я также хотел рассказать вам о бедняге Тургеневе и о том, что душевно и сердечно меня тронуло. Не находите ли вы, что он стал гораздо значительнее с тех пор, как его нет среди нас? Вы не можете себе представить, как о нем здесь сожалеют. Впрочем, это нетрудно объяснить. Он был создан для Москвы. Москва была истинным полем его деятельности, самой плодородной почвой для его великолепных разглагольствований, для сонной его болтовни, для филантропии шумной, но в сущности искренней и великодушной. Конечно, теперь его достоинства преувеличивают, как ранее преувеличивали недостатки, но все же воистину он в большой степени, если не целиком, принадлежит истории.
   Когда ожидать вас в наших палестинах? Приезжайте, сейчас самое подходящее время для того, чтобы на нас посмотреть. Кто знает, может быть, час спустя все переменится. В любой момент может разразиться роковая буря и разрушить все наши карточные домики. Тогда мы будем ни к чему не пригодны, как в прошлом. Кстати о домиках: что сталось <нрзб.> славянскими домиками Тютчева? С тех пор роковая буря уже разразилась. Прошу вас, пожмите от меня руку этому доброму человеку, а также Одоевскому, Соллогубу и Веневитинову.
   Надеюсь, ни к чему уверять вас в моей привязанности. Но мне необходимо сказать вам, что с возрастом возникает желание еще раз повидаться с людьми, внушающими вам живую и глубокую симпатию, и что таково и мое горячее желание.
   Прошу вас передать мое почтение княгине и г-же Карамзиной, которую я от всего сердца поздравляю. Обнимите от моего имени милого Андре. Не сомневаюсь, что в результате сего прекрасного поступка он обретет счастье, которого достоин 3.
   Не забывайте меня, прошу вас, и будьте уверены в моей полной преданности. Петр Чаадаев.
   Мой протеже, истинный художник, уехал, не зайдя ко мне за письмом, о котором просил ранее и которое он просил меня отправить вам по почте. Имя его Альварец {Имя написано неразборчиво.}.
  

132. А. де Сиркуру

  

Басманная, 26 апреля 1846

   Благодарю вас, милостивый государь, за вашу посылку и за ваше письмо. Память нашего покойного друга нам очень дорога, и ваша статья вполне отвечает нашему желанию видеть эту память в почете не только в нашей стране, по также и там, где он жил так долго 1. Сотрудники нашего журнала будут рады дать место вашим страницам, проникнутым столь живым чувством, страницам, так хорошо выражающим наши собственные чувства. Точное знание нашей страны и благожелательный тон, отличающий вашу статью, являются редкостью у иностранных писателей, которые делают нам честь говорить о нас. Но не находите ли вы, что человек, потерю которого мы оплакиваем, значительно вырос с тех пор, как его уже нет на этом свете? При жизни он не был оценен по достоинству. Можно сказать, что одна часть его личности заслоняла от нас другую. С ним стали серьезно считаться только с тех пор, как судьба отняла его у нас. Только сейчас, когда пустота, которую оставил он среди нас, возвращает так часто к нему нашу мысль, мы начинаем отдавать ему запоздалую дань справедливости. За его любезными сплетнями, его шумной активностью мы совсем не замечали того серьезного содержания, которое скрывалось за всем этим. И однако жизнь, целиком посвященная тысяче великодушных симпатий, заслуживает более высокой оценки. Сейчас, конечно, преувеличивают его достоинства, как еще недавно преувеличивали его недостатки, по как бы то ни было, сейчас носком йоги он уже стоит в истории, а может быть и всей ступней.
   То, что вы мне сообщаете о состоянии Франции, ничуть меня не удивляет. Я не сторонник вашего теперешнего режима 2. Но признаюсь вам, я совершенно не был осведомлен об этом новом характере, который вы приписываете вашему обществу. Что это за ублюдочный империализм, о котором вы говорите? Является ли он честолюбивым духом императорской эпохи или это дух подчинения - вот чего я не могу разгадать. Я, впрочем, как и вы, думал, что совершенное уничтожение аристократического элемента было для Франции сущим бедствием, и что страна, претендующая на то, чтобы быть серьезной монархией, не может обойтись без этого элемента.
   Королевская власть, помещенная на вершине общества, без промежуточного слоя между ней и нацией, имеет смысл только в деспотии; в странах с конституционным режимом - это бессмыслица. Нужно, чтобы это верховное величие было умеряемо величием ранга низшего, иначе оно только будет заставлять страдать взоры масс, задевать всех тщеславных, всех честолюбцев, не будучи в силах их удовлетворить; она разбудит все страсти, всяческое нетерпение народов и отдельных личностей, не имея средств их успокоить. Мне кажется, что роль аристократии при конституционном режиме - это прежде
   всего отвлечь взоры низших классов от блеска монархической власти, всегда несколько яркого, всегда несколько ослепительного для них. Я нахожу, что есть нечто в высокой степени наглое и циничное в этой обнаженности королевской власти, лишенной аристократии. Вот, по-моему, чем объясняется многое из случившегося у нас, в том числе и покушения, возмущающие чувство гуманности
   Вы по-прежнему интересуетесь идейным движением у нас. Что мне вам сказать о нем? Национальная реакция (le reaction nationale) продолжается по-прежнему3. Если ей случается иногда слишком увлечься своими собственными созданиями, принять на себя повадку власти, возомнить себя важной барыней, то не следует за это на нее слишком сердиться. Это черта всех реакций: влюбляться в самое себя, верить слишком слепо в свою правоту, впадать во всякого рода высокомерие, в особенности, когда эти реакции не встречают на своем пути серьезного противодействия, а вы знаете, что противодействие на этой почве в нашей стране почти немыслимо. Идея туземная, т. е. идея исключительно таковая, торжествует, потому что в глубине этой идеи есть правда и добро, потому чго она, естественно, должна восторжествовать вслед за тем продолжительным подчинением идеям иностранным, из которого мы выходим. Настанет день, конечно, когда новое сочетание мировых идей с идеями местными положит конец ее торжеству, а до тех пор нужно терпеть ее успехи и даже злоупотребления, которые она при этом допускает.
   Приезжайте к нам, милостивый государь, вы будете лучше судить о вещах, когда вы будете наблюдать их своими собственными глазами. В современном движении есть черты, которые не сумею вам передать и которые его прекрасно характеризуют. Не подумайте, пожалуйста, что я хочу говорить о политической тенденции; ничего подобного! Но вам не безызвестно, что иные слова, переходя из рук в руки, иногда меняют смысл. Ничего не может быть скромнее, например, чем желания, которые мы питаем в пользу возврата к воображаемому прошлому; но дело в том, что наряду с этим воображаемым прошлым, у нас имеется подлинное прошлое и, несомненно, что существует немало в этом прошлом таких вещей, которые, будучи воспроизведены на наших площадях, прозвучали бы престранно для многих ушей. Движение это чисто литературное, но нет ничего легче, как отыскать в нем то, что, как выражаются у нас, имеет социальный характер и даже характер еще более резко выраженный. В конце концов, все это не более, как ученические упражнения, но производимые среди общества и наполняющие часть его существования, в общем столь бесцветного. В другой раз, может быть, мы сможем об этом побеседовать более непринужденно. А пока благоволите верить, что я испытываю всегда живейшее удовольствие, удовлетворяя, как умею, то разумное любопытство, которое мы в вас вызываем.
   Прошу вас принять уверение в моем совершенном уважении.
  

Петр Чаадаев.

  

133. А. де Сиркуру

  

15 июня 1846.

  
   Я только что писал вам 1 милостивый государь, а теперь берусь за перо, чтобы просить вас пристроить в печати статью нашего друга Хомякова 2, которая переведена мною и которую он хотел бы поместить в одном из ваших периодических изданий. Рукопись доставит вам на днях г. Мельгунов3, которого вы, кажется, знаете. Излишне говорить, как мне приятно снова беседовать с вами. Тема статьи - мнения иностранцев о России. Вы знаете, что я не разделяю взглядов автора; тем не менее я старался, как вы увидите, передать его мысль с величайшей тщательностью. Мне было бы, пожалуй, приятнее опровергать ее; но я полагал, что наилучший способ заставить пашу публику ценить произведения отечественной литературы, это - делать их достоянием широких слоев европейского общества. Как ни склонны мы уже теперь доверять нашему собственному суждению, все-таки среди нас еще преобладает старая привычка руководиться мнением вашей публики. Вы так хорошо знаете нашу внутреннюю жизнь, вы посвящены в паши семейные тайны; итак, моя мысль будет вам совершенно ясна. Я думаю, что прогресс еще невозможен у пас без апелляции к суду Европы. Не то, чтобы в нашем собственном существе не крылись задатки всяческого развития, но несомненно, что почин в нашем движении все еще принадлежит иноземным идеям и - прибавлю - принадлежал им искони: странное динамическое явление, быть может, не имеющее примера в истории народов. Вы понимаете, что я говорю не только о близких к нам временах но обо всем нашем движении на пространстве веков. И прежде всего, вся наша умственность есть, очевидно, плод религиозного начала. А это начало не принадлежит ни одному народу- в частности: оно, стало быть, постороннее нам так же, как и всем остальным народам мира. Но оно всюду подвергалось влиянию национальных или местных условий, тогда как у нас христианская идея осталась такою же, какою она была привезена к нам из Византии, т. е. как она некогда была формулирована силою вещей, - важное обстоятельство, которым наша церковь справедливо гордится, но которое тем не менее характеризует своеобразную природу нашей народности. Под действием этой единой идеи развилось наше общество. К той

Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
Просмотров: 239 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа