Главная » Книги

Котляревский Нестор Александрович - Литературные направления Александровской эпохи, Страница 4

Котляревский Нестор Александрович - Литературные направления Александровской эпохи


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

ustify">   Но если человек не должен подпадать отчаянию и излишней скорби, то меланхолия - чувство вполне законное. Никто из наших писателей не испытывал на себе ее мягкой власти так часто, как Жуковский. Еще в ранней юности он так нежно говорил о ней:
   "Кого не трогает чувствительность? Кто не предавался меланхолии? Кто не мечтал в тишине уединения о своей участи, не строил воздушных замков, не бросал унылого взора на минувшее время юности? Молодой человек, с пламенною душою, хотел бы, кажется, всю натуру прижать к своему сердцу. Всюду летают за ним мечты, сии метеоры юного воображения. Взор его стремится в будущее; надежды, желания волнуют его сердце; он вопрошает судьбу, хочет узнать, что готовится ему за таинственным покровом, которым закрыта она от взоров любопытных; сам за нее отвечает себе, играет призраками, и счастлив. Но как скоротечна сия пылкая, живая молодость! Увядают чувства, и бедный человек, лишенный магической силы, которая прежде созидала вокруг него волшебный мир, напрасно унылым взором ищет прелестей в пышной, великолепной натуре: вокруг него развалины. Гроб и смерть остались для него в будущем, воспоминания - в прошедшем, воспоминания прелестные и вместе печальные".
   ["О путешествии в Малороссию", 1803].
   "Меланхолия, - говорил поэт, - не есть ни горесть, ни радость; я назвал бы ее оттенком веселья на сердце печального, оттенком унынья на душе счастливца" ["Меланхолия", 1808].
   Такой поэтичной и заманчивой казалась меланхолия Жуковскому в его ранние годы. Под старость он несколько изменил свой взгляд на нее, называл ее ленивой негой, грустной роскошью, мало-помалу изнуряющей и наконец губящей душу.
   Его души она, впрочем, не погубила, а всегда настраивала ее необычайно поэтично. Самые задушевные стихи Жуковского все меланхоличны:
   К младенчеству ль душа прискорбная летит,
   Считаю ль радости минувшего - как мало!
   Нет! счастье к бытию меня не приучало;
   Мой юношеский цвет без запаха отцвел.
   Едва в душе своей для дружбы я созрел -
   И что же!.. предо мной увядшего могила.
   Душа, не воспылав, свой пламень угасила.
   Любовь... но я в любви нашел одну мечту,
   Безумца тяжкий сон, тоску без разделенья,
   И невозвратное надежд уничтоженье.
   Иссякшия души наполню ль пустоту?
   Какое счастие мне в будущем известно?
   Грядущее для нас - протекшим лишь прелестно!
  
   ["К Филалету", 1809].
   Куда идти? Что ждет нас в отдаленье?
   Чему еще на свете веру дать!
   И можно ль, друг, желание питать,
   Когда для нас столь бедно исполненье?
   Мы разными дорогами пошли:
   Но что ж, куда они нас привели?
   Все к одному, что счастье - заблужденье.
   Сравни, сравни себя с самим собой!
   Где прежний ты, цветущий, жизни полный!
   Бывало все - и солнце за горой,
   И запах лип, и чуть шумящи волны,
   И шорох нив, струимых ветерком,
   И темный лес, склоненный над ручьем,
   И пастыря в долине песнь простая -
   Веселием всю душу растворяя,
   С прелестною сливалося мечтой:
   Вся жизни даль являлась пред тобой;
   И ты, восторг предчувствием считая,
   В событие надежду обращал.
   Природа та ж, но где очарованье?
  
   Ах! с нами, друг, а прежний мир пропал;
   Пред опытом умолкло упованье;
   Что в оны дни будило радость в нас,
   То в нас теперь унылость пробуждает;
   Во всем, во всем прискорбный слышен глас,
   Что ничего нам жизнь не обещает.
   И мы еще, мой друг, во цвете лет!
   О! беден, кто тебя переживает,
   Пред кем сей мир, столь некогда веселый,
   Как отчий дом, ужасно опустелый:
   Там в старину все жило, все цвело,
   Там он играл младенцем в колыбели;
   Но время все оттуда унесло,
   И с милыми веселья улетели;
   Он их зовет... ему ответа нет;
   В его глазах развалины унылы;
   Один его минувшей жизни след:
   Утраченных безмолвные могилы.
  
   ["А.И.Тургеневу", 1813].
   Много таких печальных мотивов в поэзии Жуковского. И ранние могилы, и смертью пресеченная дружба, и любовь, увядшая нежданно, и грусть в ожидании тех испытаний, которые готовит жизнь, и страх за живость впечатлительности, и собственная кончина, - и все же, говорил поэт в одном из самых лучших своих оригинальных стихотворений:
   О! Верь мне прекрасна вселенна! При таком взгляде на миропорядок исключена всякая возможность пессимистической оценки жизни. Даже при встрече с теми глубоко скорбными мыслями, которые поселяли в сердцах сентименталистов наибольшую тревогу, Жуковский сохранял свою мирную философию.
   Мысль о разделе мечты и действительности, идеала и жизни не поколебала в нем спокойствия духа. Трудно найти стихотворения, в которых этот разлад был бы обрисован так мягко - с полной готовностью примириться с ним и даже с верой, что чудо может разрушить великую тайну, - как в двух песнях Жуковского "Путешественник" и "Желание".
   Дней моих еще весною
   Отчий дом покинул я,
   Все забыто было мною -
   И семейство и друзья.
  
   В ризе странника убогой,
   С детской в сердце простотой
   Я пошел путем-дорогой -
   Вера был вожатый мой.
  
   И в надежде, в уверенье,
   Путь казался не далек.
   "Странник, слышалось, терпенье!
   Прямо, прямо на восток.
  
   Ты увидишь храм чудесной,
   Ты в святилище войдешь,
   Там в нетленности небесной
   Все земное обретешь".
  
   Утро вечером сменялось,
   Вечер утру уступал,
   Неизвестное скрывалось,
   Я искал - не обретал.
  
   Там встречались мне пучины,
   Здесь высоких гор хребты,
   Я взбирался на стремнины,
   Чрез потоки стлал мосты.
  
   Вдруг река передо мною -
   Вод склоненье на восток,
   Вижу зыблемый струею
   Подле берега челнок.
  
   Я в надежде, я в смятеньи,
   Предаю себя волнам,
   Счастье вижу в отдаленьи,
   Все, что мило, мнится, там!
  
   Ах! в безвестном океане
   Очутился мой челнок,
   Даль по-прежнему в тумане,
   Брег невидим и далек.
  
   И вовеки надо мною
   Не сольется, как поднесь,
   Небо светлое с землею...
   Там не будет вечно - здесь.
  
   ["Путешественник", 1809].
   Озарися, дол туманный;
   Расступися, мрак густой;
   Где найду исход желанный?
   Где воскресну я душой?
   Испещренные цветами,
   Красны холмы вижу там...
   Ах! зачем я не с крылами?
   Полетел бы я к холмам.
   Там поют согласны лиры,
   Там обитель тишины,
   Мчат ко мне оттоль зефиры
   Благовония весны,
   Там блестят плоды златые
   На сенистых деревах,
   Там не слышны вихри злые
   На пригорках, на лугах.
  
   О предел очарованья!
   Как прелестна там весна,
   Как от юных роз дыханья
   Там душа оживлена!
   Полечу туда... напрасно!
   Нет путей к сим берегам!
   Предо мной поток ужасной
   Грозно мчится по скалам.
  
   Лодку вижу... где ж вожатый?
   Едем!., будь, что суждено!..
   Паруса ее крылаты
   И весло оживлено.
   Верь тому, что сердце скажет;
   Нет залогов от небес;
   Нам лишь чудо путь укажет
   В сей волшебный край чудес.
  
   ["Желание", 1810].
   С таким же спокойствием отнесся Жуковский и к великому вопросу о тленности и суетности всего земного - вопросу, который поднимал в сердцах сентименталистов волны печали и ропота. В своих балладах Жуковский неоднократно останавливался на жалкой судьбе всего великого на земле; с большим пафосом говорил он о закате героев, но что значили эти трагические кончины перед кончиной мира? Что станется с людьми, когда земля сгорит? - спрашивал поэт и отвечал спокойно:
   Будь добр; смиренным сердцем
   Верь Богу; береги в душе невинность,
   И все тут!.. будешь добр, и будешь
   В одной из звезд, и будет мир с тобою;
  
   И товарищу ты скажешь:
   "Смотри: там в старину земля была;...
  
   Господь мне дал
   Кончину мирную... и здесь мне лучше".
  
   ["Тленность", 1816].
   Всего труднее мирится человек с наличностью и торжеством зла и со смертью, не как с общим понятием, а как с частным случаем. Жуковский мирился и с этими печалями жизни. Зло он признавал орудием испытания в Божьей деснице и верил, что не только при конечном расчете, но и здесь, на земле, оно влечет за собой кару и воздаяние. Многие из его баллад написаны на тему казни преступника ["Ддельстан", 1813. "Ивиковы журавли", 1813. "Варвик", 1814. "Баллада о старушке", 1814. "Красный карбункул", 1816. "Мщение", 1816]. Тему эту поэт любил, но любил еще больше другую, родственную ей по идее, но более близкую его мягкому сердцу - тему искупления греха и покаяния грешника. Идею об искуплении провел поэт в своей первой повести в стихах "Двенадцать спящих дев" [1810 - 1817], а как умиленно он умел говорить о раскаянии преступника, видно по последней картине поэмы "Пери и Ангел" [1821]: все подвиги земные побледнели перед чистой слезой раскаявшегося злодея.
   Спокойное миросозерцание Жуковского окрасило нежными и мягкими красками и самую страшную тайну жизни - тайну смерти.
   Бессмертье - тихий, светлый брег;
  
   Наш путь - к нему стремленье.
   Покойся, кто свой кончил бег!
  
   Вы, странники, терпенье!
  
   ["Певец во стане", 1812].
   Редко кто из наших поэтов говорил так часто о смерти, как Жуковский. Он думал о ней еще в детские годы и в своих первых стихах часто возвращался к этой мысли.
   Конец всему - души покой,
   Конец желаниям, конец воспоминаньям,
   Конец борению и с жизнью и с собой...
   Ах! время, Филалет, свершиться ожиданьям.
   Не знаю... но, мой друг, кончины сладкий час
   Моей любимою мечтою становится;
   Унылость тихая в душе моей хранится;
   Во всем внимаю я знакомый смерти глас.
   Зовет меня... зовет... куда зовет?., не знаю;
   Но я зовущему с волнением внимаю;
   Я сердцем сопряжен с сей тайною страной,
   Куда нас всех влачит судьба неодолима;
   Томящейся душе невидимая зрима -
   Повсюду вестники могилы предо мной.
   Смотрю ли, как заря с закатом угасает,
   Так, мнится, юноша цветущий исчезает;
   Внимаю ли рогам пастушьим за горой,
   Иль ветра горного в дубраве трепетанью,
   Иль тихому ручья в кустарнике журчанью,
   Смотрю ль в туманну даль вечернею порой,
   К клавиру ль преклонясь, гармонии внимаю -
   Во всем печальных дней конец воображаю.
   Иль предвещание в унынии моем?
   Или судил мне рок в весенни жизни годы,
   Сокрывшись в мраке гробовом,
   Покинуть и поля, и отческие воды,
   И мир, где жизнь моя бесплодно расцвела?..
   Скажу ль?.. Мне ужасов могила не являет,
   И сердце с горестным желаньем ожидает,
   Чтоб промысла рука обратно то взяла,
   Чем я безрадостно в сем мире бременился,
   Ту жизнь, в которой я толь мало насладился.
   Которую давно надежда не златит.
  
   ["К Филалету", 1808].
   Чем дольше жил поэт, тем эти юношеские мечты - сначала мало прочувствованные - становились поэтичнее и теплее. Смерть близкого друга и затем кончина любимой женщины, умершей так неожиданно и безвременно, придали этим мечтам покорную религиозную окраску. С безропотным смирением принял Жуковский кончину своей грезы и своей любви:
   Ты передо мною
   Стояла тихо,
   Твой взор унылый
   Был полон чувств.
   Он мне напомнил
   О милом прошлом;
   Он был последний
   На здешнем свете.
   Ты удалилась,
   Как тихий ангел;
   Твоя могила,
   Как рай, спокойна.
   Там все земные
   Воспоминанья,
   Там все святые
   О небе мысли.
   Звезды небес!
   Тихая ночь!
  
   ["19 марта", 1823].
   Все святые мысли поэта о небе не разлучались с тех пор с мыслью о смерти. Жуковский стал ценить смерть как великую утешительницу во скорбях жизни. Для него могила была путем к вечной жизни, исполнением всех обещаний, местом отдыха, знакомой, тайной страной, где нам должно быть возвращено все, что мы утратили на земле; "местом, где мы забываемся сном беспробудным, быть может сны прекрасные видя". Смерть не есть отрицание этой жизни, а ее утверждение, говорил поэт:
   Всех на пути
   Застигнет сон... что ж нужды! всё мы будем
   На милой родине; кто на кладбище
   Нашел постель - в час добрый; ведь могила
   Последний на земле ночлег; когда же
   Проглянет день, и мы, проснувшись, выйдем
   На новый свет, тогда пути и часу
   Не будет нам с ночлега до отчизны...
   Сияют звезды с вышины,
   То свет родимой стороны;
   Туда через могилу путь;
   В могиле ж... только отдохнуть.
  
   ["Деревенский сторож", 1816].
   Поэт спокойно смотрел в глаза смерти. Он давно приучил себя жить в воспоминаниях. С ним минувшее было всегда неразлучно, и "меланхолическая усладительная привязанность к прошедшему" была для него одним из наслаждений настоящим. В этом наслаждении он часто утопал, и тогда близкое казалось ему отдаленным:
   Давнишний глас на лире оживает
   Чуть слышимый, как гения полет;
   И душу хладную разогревает
   Опять тоска по благам прежних лет:
   Все близкое мне зрится отдаленным,
   Отжившее, как прежде, оживленным.
  
   ["Двенадцать спящих дев", 1817].
   Поэт знал, что прошедшее умерло и не вернется:
   Минувших дней очарованье,
   Зачем опять воскресло ты?
   Кто разбудил воспоминанье
   И замолчавшие мечты?
   Шепнул душе привет бывалой;
   Душе блеснул знакомый взор;
   И зримо ей в минуту стало
   Незримое с давнишних пор.
  
   О милый гость, святое Прежде,
   Зачем в мою теснишься грудь?
   Могу ль сказать: живи, надежде?
   Скажу ль тому, что было: будь!
   Могу ль узреть во блеске новом
   Мечты увядшей красоту?
   Могу ль опять одеть покровом
   Знакомой жизни наготу?
  
   Зачем душа в тот край стремится.
   Где были дни, каких уж нет?
   Пустынный край не населится,
   Не узрит он минувших лет;
   Там есть один жилец безгласный,
   Свидетель милой старины;
   Там вместе с ним все дни прекрасны
   В единый гроб положены.
  
   ["Песня", 1818].
   Но если прошедшее недвижимо, то ведь мы можем к нему вернуться:
   О милое воспоминание
   О том, чего уж в мире нет!
   О дума сердца - упование
   На лучший, неизменный свет!
   Блажен, кто вас среди грубящего
   Волненья жизни сохранил
   И с вами низость настоящего
   И пренебрег и позабыл.
  
   ["Мотылек и цветы", 1824].
   Чем-то таинственным казалась жизнь нашему поэту, слабым символом чего-то иного, что свершается на небесах. Иногда с этих горних селений к нам слетают незримые гении, и восторг, каким мы охвачены при встрече с ними, напоминает нам, что эта жизнь, где "страдание составляет настоящее величие", есть предчувствие, предвкушение иного мира.
   Поэт часто любил говорить о темнице, и в этом образе несомненно таился для него особый смысл. Недаром из всех героев Байрона он подарил свою любовь одному лишь "Шильонскому узнику" [1821], который, испытав все ужасы тюрьмы, так с нею свыкся, что с грустью вздохнул о ней, когда наконец наступил для него день освобождения.
   И с жизнью можно свыкнуться, сколько бы в ней ни было печалей. Одна из великих земных радостей - ощущение близости таинственных привидений:
   Отуманенным потоком
   Жизнь унылая плыла;
   Берег в сумраке глубоком;
   На холодном небе мгла;
   Тьмою звезды обложило;
   Бури нет - один туман;
   И вдали ревет уныло
   Скрытый мглою океан.
  
   Было время - был день ясный,
   Были пышны берега,
   Были рощи сладкогласны,
   Были зелены луга.
   И за ней вились толпою
   Светлокрылые друзья:
   Юность легкая с мечтою
   И живых надежд семья.
  
   К ней теснились, услаждали
   Мирный путь ее игрой,
   И над нею расстилали
   Благодатный парус свой.
   К ней фантазия летала
   В блеске радужных лучей,
   И с небес к ней прикликала
   Очарованных гостей:
  
   Вдохновение с звездою
   Над возвышенной главой,
   И Хариту с молодою
   Музой, гения сестрой;
   И она, их внемля пенье,
   Засыпала в тишине,
   И ловила привиденье
   Счастья милого во сне!...
  
   Все пропало, изменило;
   Разлетелися друзья;
   В бездне брошена унылой
   Одинокая ладья;
   Року странница послушна,
   Не желает и не ждет,
   И прискорбно-равнодушна
   В беспредельное плывет.
  
   Что же вдруг затрепетало
   Над поверхностью зыбей?
   Что же прелестью бывалой
   Вдруг повеяло над ней?
   Легкой птичкой встрепенулся
   Пробужденный ветерок;
   Сонный парус развернулся;
   Дрогнул руль; быстрей челнок.
  
   Смотрит... ангелом прекрасным
   Кто-то светлый прилетел,
   Улыбнулся, взором ясным
   Подарил и в лодку сел;
   И запел он песнь надежды;
   Жизнь очнулась, ожила
   И с волненьем робки вежды
   На красавца подняла.
  
   Видит... мрачность разлетелась;
   Снова зеркальна вода;
   И приветно загорелась
   В небе яркая звезда:
   И в нее проникла радость,
   Прежней веры тишина,
   И как будто снова младость
   С упованьем отдана.
  
   О хранитель, небом данной!
   Пой, небесный, и ладьей
   Правь ко пристани желанной
   За попутною звездой.
   Будь сиянье, будь ненастье;
   Будь, что надобно судьбе:
   Вся для жизни будет счастье,
   Добрый спутник, при тебе.
  
   ["Жизнь", 1819].
   гений -
   Он лишь в чистые мгновенья
   Бытия бывает к нам,
   И приносит откровенья,
   Благотворные сердцам;
   Чтоб о небе сердце знало
   В темной области земной,
   Нам туда сквозь покрывало
   Он дает взглянуть порой;
   И во всем, что здесь прекрасно,
   Что наш мир животворит,
   Убедительно и ясно
   Он с душою говорит;
   А когда нас покидает,
   В дар любви у нас в виду
   В нашем небе зажигает
   Он прощальную звезду.
  
   ["Лалла Рук", 1821].
   Кто же он, этот таинственный посетитель?
   Кто ты, призрак, гость прекрасный?
   К нам откуда прилетал?
   Безответно и безгласно,
   Для чего от нас пропал?
   Где ты? где твое селенье?
   Что с тобой? Куда исчез?
   И зачем твое явленье
   В поднебесную, с небес?
   Не надежда ль ты младая,
   Приходящая порой
   Из неведомого края
   Под волшебной пеленой?
   Как она, неумолимо
   Радость чистую на час
   Показал ты, с нею мимо
   Пролетел и бросил нас.
   Не любовь ли нам собою
   Тайно ты изобразил?..
   Дни любви, когда одною
   Мир для нас прекрасен был,
   Ах! Тогда сквозь покрывало
   Неземным казался он...
   Снят покров; любви не стало,
   Жизнь пуста и счастье - сон.
   Не волшебница ли дума
   Здесь в тебе явилась нам?
   Удаленная от шума
   И мечтательно к устам
   Приложивши перст, приходит
   К нам, как ты, она порой
   И в минувшее уводит
   Нас безмолвно за собой.
   Иль в тебе сама святая
   Здесь поэзия была?
   К нам, как ты, она из рая
   Два покрова принесла:
   Для небес лазурно-ясный,
   Чистый, белый для земли:
   С ней все близкое прекрасно
   Все знакомо, что вдали.
   Иль предчувствие сходило
   К нам во образе твоем
   Ипонятно говорило
   О небесном, о святом?
   Часто в жизни так бывало:
   Кто-то светлый к нам летит,
   Поднимает покрывало
   И в далекое манит.
  
   ["Таинственный посетитель", 1824].
   Но, любя в мире таинственное, поэт любил и зримое и осязаемое. Красота природы, дружба, любовь, семейный очаг и слава родины - всегда будили в нем творческую мечту и поэтическое умиление перед их возвышенным смыслом.
   В своих стихотворениях Жуковский обнаружил тонкое и разностороннее понимание красоты природы.
   Как древле рук своих созданье
   Боготворил Пигмалион -
   И мрамор внял любви стенанье,
   И мертвый был одушевлен -
   Так пламенно объята мною
   Природа хладная была;
   И, полная моей душою,
   Она подвиглась, ожила.
  
   ["Мечты", 1810].
   Оживала природа под его кистью, когда теснились вокруг него образы прошлого, когда он вспоминал свое детство и русскую усадьбу:
   Там небеса и воды ясны,
   Там песни птичек сладкогласны!
   О родина! все дни твои прекрасны;
   Где б ни был я, но все с тобой
  
   Душой.
   Ты помнишь ли, как под горою,
   Осеребряемый росою,
   Светился луг-вечернею порою
   И тишина слетала в лес
  
   С небес?
  
   Ты помнишь ли наш пруд спокойной,
   И тень от ив в час полдня знойной,
   И над водой от стада гул нестройной,
  
   И в лоне вод, как сквозь стекло,
  
   Село?
   Там на заре пичужка пела,
   Даль озарялась и светлела,
   Туда, туда душа моя летела:
   Казалось сердцу и очам -
  
   Все там!
  
   [1816].
   Оживала она, когда он подбирал пейзаж для своих баллад с содержанием из отечественной или иноземной жизни. Этот пейзаж был то очень мирный и тихий, ласкающий и нежный, то необычайно бурный, стремительный, полный мрачных красок. Нужно заметить, однако, что мирные картины природы удавались Жуковскому лучше, чем грозные. Иногда тот и другой колорит и темп встречаются в одном стихотворении, и получается очень красивая элегия, как, например, стихотворение "Море".
   Безмолвное море, лазурное море,
   Стою очарован над бездной твоей.
   Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
   Тревожною думой наполнено ты.
   Безмолвное море, лазурное море,
   Открой мне глубокую тайну твою:
   Что движет твое необъятное лоно?
   Чем дышит твоя напряженная грудь?
   Иль тянет тебя из земныя неволи
   Далекое, светлое небо к себе?...
   Таинственной, сладостной полное жизни,
   Ты чисто в присутствии чистом его;
   Ты льешься его светозарной лазурью,
   Вечерним и утренним светом горишь,
   Ласкаешь его облака золотые
   И радостно блещешь звездами его.
   Когда же сбираются темные тучи,
   Чтоб ясное небо отнять у тебя, -
   Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
   Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...
   И мгла исчезает, и тучи уходят;
   Но, полное прошлой тревоги своей,
   Ты долго вздымаешь испуганны волны,
   И сладостный блеск возвращенных небес
   Не вовсе тебе тишину возвращает;
   Обманчив твоей неподвижности вид;
   Ты в бездне покойной скрываешь смятенье.
   Ты, небом любуясь, дрожишь за него.
  
   [1822].
   Иногда фантастическое примешивается к чувству природы, и получаются романтические баллады с причудливым узором чувств и настроений, как, например, "Гаральд" [1816] и "Лесной царь" [1818]. Иногда поэт ищет в природе религиозного смысла, видит в ней "Господнюю развернутую книгу, где каждая буква благовестит Его Евангелие", и он пишет:
   Среди Господней
   Природы, я наполнен чудным чувством
   Уединения, в неизреченном
   Его присутствии, и чудеса
   Его создания в моей душе
   Блаженною становятся молитвой;
   Молитвой - но не призываньем в час
   Страдания на помощь, не прошеньем,
   Не выраженьем страха или надежды,
&n

Другие авторы
  • Кауфман Михаил Семенович
  • Языков Дмитрий Дмитриевич
  • Краснова Екатерина Андреевна
  • Масальский Константин Петрович
  • Мильтон Джон
  • Клюшников Виктор Петрович
  • Митрополит_Антоний
  • Кервуд Джеймс Оливер
  • Волковысский Николай Моисеевич
  • Нефедов Филипп Диомидович
  • Другие произведения
  • Майков Аполлон Николаевич - Брингильда
  • Литвинова Елизавета Федоровна - Е. Ф. Литвинова: биобиблиографическая справка
  • Толстой Алексей Константинович - Лирические стихотворения
  • Наживин Иван Федорович - Распутин
  • Ричардсон Сэмюэл - Английские письма, или история кавалера Грандисона (Часть вторая)
  • Бухов Аркадий Сергеевич - Евгений Онегин по Луначарскому
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Счисление раскольников
  • Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть третья
  • Мопассан Ги Де - Мужчина-проститутка
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В кривом зеркале
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (26.11.2012)
    Просмотров: 267 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа